Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

тоже. У лейтенанта одна противотанковая осталась он и говорит нам: «Пусть врываются, я их взорву». И взорвал только не сразу, а когда нас двое всего осталось. Зубами дрались, право слово… А потом он взорвал. Там фрицев штук восемь лежит, можете посмотреть. Лейтенант погиб, а меня печка спасла. Дзот-то, видать, давнишним, там печка была из кирпича сложена. Разнесло и ее, а я жив остался. Ногу, правда, повредило да это не в счет, в госпитале выправят. Лейтенанта жалко…

— Да, жаль, — сказал Привалов. — Как твоя фамилия?

— Я новенький, из пополнения. Бондин моя фамилия, товарищ капитан. Из первого взвода второй роты.

— Вот что… — Привалов хотел сказать, что Бондин и его товарищи — настоящие герои, что батальон будет всегда гордиться ими, но запнулся, подумав, что это и без слов каждому ясно. Да и сам Бондин едва ли ожидал услышать что-либо подобное — он испытывал некоторую неловкость оттого, что остался жив, когда товарищи его погибли в смертном бою все до единого. Солдату очень хотелось поподробнее рассказать о том, как они дрались, но он боялся, что ему не поверят или просто сочтут хвастуном, и потому помолчал, насторожённо следя за умолкшим на полуслове комбатом. А Привалов, так и не найдя нужных и простых слов о мужестве, в душе боявшийся, что они могут показаться окружающим слишком красивыми и поэтому фальшивыми, скрывая смущение, докончил:

— Ты перевязан, Бондин? Идти помаленьку можешь? Коротков, проводи его в санчасть, проследи, чтобы о нём позаботились и отправили с первой же машиной в госпиталь. Спасибо, товарищ Бондин, за всё, что вы сделали для батальона. Из госпиталя напиши нам. Поправишься — возвращайся сюда. Будем ждать.

— Обязательно вернусь, товарищ капитан, — обрадованно улыбнувшись, сказал Бондин. — Я хоть и недавно в вашем батальоне, а привык за эти дни, будто год с вами воюю. В госпитале не залежусь, будьте спокойны.

— Ну, нет, давай договоримся: лечиться ты будешь не спеша, добротно. Чтоб на всю жизнь следов от немецкой пули не осталось, — проговорил комбат и крепко пожал горячую руку солдата.

*

Две недели подряд бригада непрерывно наступала. Было пройдено и взято немало деревень, но с каждым днём брать их становилось всё труднее. Фронт ещё весь был в движении, однако все чувствовали, что скоро наступит передышка.

На юге, после блестящего разгрома 6-й немецкой армии под Сталинградом и взятия Ростова и Ворошиловграда, фронты насторожённо молчали. Привалов, да и не только он, понимал, что именно там должна произойти в недалёком будущем новая грандиозная битва.

А здесь им не пришлось освободить ни одного, даже самого маленького города. Часто бои шли за отдельные окопы, за перекрёстки дорог, за лишнюю сотню метров, улучшавшую наши позиции. Всё это в сводках именовалось не иначе, как «боями местного значения». Белорусские просторы, о которых ещё весной мечтал Привалов, попрежнему были далеко.

Бригаду то и дело перебрасывали с одного направления на другое. Переходы делали по ночам, по непроезжим дорогам, а то и вовсе без дорог. Ночь шли иногда под проливным дождём, а утром, едва светало, ввязывались в бой. Всё это представлялось для некоторых слишком скучным и лишённым какой бы то ни было романтики. Так, по крайней мере, думал Трубников. Не о таких боях и походах мечтал он в первый день наступления. Если тогда начштаба рвался вперёд, не помышляя об опасности, то теперь им овладело глубокое равнодушие ко всему. Не стоит, говорил он себе, тратить порох на мелочи. Вот когда бригада вырвется на оперативный простор, тогда Трубников покажет, на что он способен. А бои «местного значения», эти фронтовые будни с их утомительным однообразием и бесконечным топаньем по грязи — не для него. Рано или поздно вновь выглянет солнце, снова запылят от густых колонн большие дороги большого наступления…

Трубникова удивляла неиссякаемая энергия людей, с которой они изо дня в день дрались за ничтожные клочки территории. Он, конечно, знал, что они тоже мечтают о будущем большом наступлении, однако не хотел понять того, что это будущее оправдывало в их глазах все теперешние жертвы и лишения.

Привалов был также несколько разочарован, но тщательно скрывал это ото всех и тем более от Трубникова. Он попрежнему был внешне спокоен, деятелен и, казалось, вполне доволен тем, что ему приходилось делать. Привалов и в самом деле отдавал все свои силы и внимание даже коротеньким стычкам с врагом, хотя и считал себя способным на большее. «Раз мне приказано взять вот этот маленький бугорок, — рассуждал комбат, — значит, он нужен командованию, и я возьму его…»

Однажды, сразу после очередного марша, Трубников хмуро заявил Привалову:

— Знаешь, мне всё это начинает надоедать.

— Что? Война? — усмехнулся тот, устраиваясь с котелком супа на мокрой траве и жестом приглашая Трубникова откушать с ним.

— Надоели вот эти бесконечные переходы, дождь, счёт отвоёванной земли на метры, — досадливо произнёс начштаба, беря ложку. — По сути дела, мы топчемся на месте. А ведь как хорошо началось! Помнишь высоту 178,1? Вот был день! Я уж думал — это и есть решающее наступление.

— Всякое наступление должно быть решающим, то есть оно должно привести к намеченной цели, — заметил Привалов. — Ну, а что ты предлагаешь?

— Остановиться, собраться с силами и ударить по-настоящему.

— Но прежде надо отвоевать выгодные рубежи. Мы сейчас это и делаем.

— По-твоему, Юхновка — тоже выгодный рубеж? — иронически сказал Трубников, ёжась от сырости. — Для чего может понадобиться эта деревня в данный момент? Другое дело, если бы она господствовала над окружающей местностью.

— Да, непримечательная деревня и стоит на голом месте, а взять её надо. Таков приказ комбрига… Да сбрось ты мокрую плащпалатку, сразу теплее будет. Дождь, кажется, перестал. — Привалов посмотрел на небо, с радостью заметил, что облака понемногу рассеиваются, веселее продолжал: — Будет и от Юхновки польза, Саша. Обязательно будет. На войне, брат, зря ничего не делается. Нам с тобой пока неизвестно, а через месяц, возможно, наша Юхновка станет плацдармом исторического наступления. Гордиться будешь!

— То, что мы сейчас делаем, должны делать пехотные части, — не меняя тона, сказал Трубников. — Ведь мы не используем в этих условиях своего главного преимущества — подвижности.

— Зато полностью используем свою огневую мощь. Да и подвижность у нас неплохая, комбриг нами доволен, — не без удовлетворения сообщил комбат.

— Не знаю, может, нами он и доволен, но едва ли полковник вообще доволен доставшейся бригаде ролью, — упрямо возразил Трубников. Бросив ложку, он раздражённо буркнул: — Чорт возьми, когда начпрод научится выполнять свои обязанности? Суп опять холодный.

— Вот насчёт супа ты правильно сказал, — согласился Привалов. — Плохо мы следим, как