Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

немцы убедились, что их контратака сорвалась. Безусловно, Кубрачкову трудно. Настолько трудно, что он наверняка попросил бы сейчас помощи, если бы вместе с ним не находился парторг. Удивительная была у парторга способность одним своим видом внушать людям непоколебимую веру в успех даже в самой трудной обстановке. А главное, Кожевников умел найти и незаметно, не связывая чужой инициативы, подсказать командиру тот единственный выход из положения, который в итоге, как не раз убеждался Привалов, оказывался вместе с тем и единственно правильным. Вот почему там, где был Фёдор Фёдорович Кожевников, помощи обычно не требовалось. Привалов вспоминал его крупное, спокойно-добродушное лицо, его внимательные, с лукавой усмешкой глаза, скупые и точные жесты, всю его сильную, крепко сбитую фигуру и ясно представил Кожевникова в тот момент, когда тот неторопливо и деловито поднимается с земли, чтобы повести людей в атаку. «За мной, друзья. Ура!» — громко кричит он своим густым окающим басом, и тут же его лицо делается непривычно напряжённым и злым… Бойцы всегда старались в таких случаях обогнать парторга, прикрыть его своим телом, но успевали в этом лишь самые сильные. Мощное, раскатистое «ура», подхваченное всеми, враз поднимало людей, и Привалов, сам не однажды кидавшийся в атаку рядом с Кожевниковым, замечал, что в той цепи, где шёл парторг, отстающих не бывало…

— Товарищ капитан, вас «Вулкан» вызывает, — сказал радист несколько встревоженно, и Привалов тотчас понял причину этой тревоги: комбриг, очевидно, спрашивает, взята ли высота, а радист не знал, что ответить.

— Дай-ка я сам, — улыбнулся Привалов и надел наушники. — Постреляй пока за меня… «Вулкан», я «Амур». Как слышите меня?

— Слышу вас хорошо. Будете говорить с двадцатым. — Короткая пауза. Вдруг Привалов услышал частую стрельбу у себя за спиной. Стрельба быстро приближалась. «Неужели не успею переговорить?» — мелькнуло в голове, и Привалов ещё плотнее прижал наушники.

— Двадцатый у аппарата. Как там у вас дела?

Привалов узнал хриповатый голос комбрига. Повидимому, комбриг был чем-то недоволен, скорей всего, недоволен именно его батальоном, и поэтому Привалов ответил не сразу. Ему показалось, что говорить мешает треск в наушниках, но на самом деле его отвлекала всё нарастающая стрельба позади. Что там такое случилось? Неужели Кубрачков? Комбат невольно взглянул на часы и громко проговорил:

— Всё в порядке, товарищ двадцатый. Кубрачков подходит.

— Что? Откуда подходит? Ах, да, понимаю. Очень хорошо. Значит, задачу выполнишь?

— Да, товарищ двадцатый. Через полчаса квадрат будет наш полностью.

— Отлично. Смотрите, не задерживайтесь. У меня всё.

Привалов выпрямился. Взглянув на бруствер, хлопнул улыбающегося радиста по плечу, радостно воскликнул:

— Вот она — первая рота!

Первая рота ворвалась, наконец, на высоту и уже миновала траншею. Немцы бежали к деревне, выкашиваемые пулемётным ливнем…

А за деревней, на крутом западном скате, разъярённый Трубников в третий раз поднял роту Овсюка на штурм уцелевших дзотов. На этот раз немцы стреляли вяло, — как видно, самые упорные из них поняли, что сопротивление бесполезно. Бойцы стремительно поднимались по склону, позабыв об усталости. Трубников шагал без фуражки, ворот гимнастёрки был распахнут, тёмные глаза его горели исступлённо. Овсюк, идя сбоку, стрелял из автомата с одной правой руки — левая была перевязана.

*

Как только высота оказалась целиком занятой, всё в батальоне пришло в прежний порядок. Не успел Привалов уточнить с Кубрачковым последующую задачу, а ему уж доносили о подтягивании тылов, о готовности всех служб ко второму этапу боя. Возле него, неизвестно откуда, появились те люди, которые были нужны, — Володин с командиром противотанковой батареи Гурьяновым, парторг, ординарец, связные от рот, ожидавшие приказаний. Не было лишь комсорга Субботина, начальника связи, тяжело был ранен и эвакуирован в тыл замполит Манцуров. Рассказывали, что Манцуров, переведя медпункт к подножью высоты (выше подняться оказалось невозможно), тотчас отправился в первую роту и вместе с ней пошёл в атаку. Пуля пробила ему грудь, и, пока Кожевников перевязывал его, Манцуров говорил:

— Обидно, Фёдор Фёдорович. В самое горячее время приходится прощаться… Ты прав, с Приваловым можно воевать. Так и передай ему, а то сам я, видно, не сумею с ним проститься. Вернусь — тогда уж обо всём сразу договоримся… Ну, будь здоров…

Но особенно тяжело Фёдор Фёдорович переживал гибель Субботина. Комсорга он любил, как сына, винил себя за то, что не сумел уберечь его. «Да и как их, молодых, убережёшь? — думал он. — Не поставишь же каждого за своей спиной. Они все только боем и живут, вперёд себя и выскочить никому не дадут».

Фёдор Фёдорович, как правило, редко сидел на НП. Его тянуло к людям, туда, где непосредственно решался успех. В ротах он чувствовал себя спокойнее — забывал и о потерянной семье, и о своих личных невзгодах. Вот и сейчас, выспросив у комбата подробности о боев траншее и узнав обстановку, парторг спешно отправился догонять Кубрачкова. Трубников, повидимому, решил побыть в третьей роте, так как Овсюк, хотя и остался в строю, чувствовал себя неважно.

Привалов приказал Володину перебросить миномёты поближе к высоте. Противотанковая батарея уже снялась. Батальонные тылы также подтягивались за ушедшими вперёд ротами. Минуя высоту, машины по освободившейся дороге пылили прямо на запад. Взглянув на часы, Привалов изумился: было только одиннадцать утра. А он-то думал, что скоро уже вечер!

— Ну, что ж, пошли, товарищи. Теперь немцы не остановятся до самого шоссе, — сказал комбат окружающим, — если, конечно, они вообще сумеют до него добраться. Соседний батальон опередил их, как и предполагал комбриг. Ну, а мы прижмём немчуру сзади.

Они подошли к дзоту, который оборонял лейтенант Павлуцкий. Позади дзота, на бровке хода сообщения, один посреди изрытой минами поляны, сидел, опираясь о землю ладонями, пожилой боец. Вытянув правую, очевидно, раненую ногу, он смотрел туда, где шёл бой, и улыбался. Его худое, небритое лицо, с острыми скулами и глубоко запавшими глазами, было сурово и вместе с тем радостно, отражая, видимо, не только то, что он чувствовал в эту минуту, но и то, что он пережил полчаса назад. Привалов подошёл к бойцу вплотную, негромко спросил:

— Ранен?

Словно не расслышав вопроса, боец удовлетворённо произнёс:

— Ну, теперь всё… Можете кричать капут, сволочи. — И, обернувшись, пояснил: — Здо́рово мы им дали, товарищ капитан. Жалко, ребят наших нет. Посмотрели бы они сейчас, как фрицы удирают… Я-то ранен, товарищ, капитан. — меняя тон, неохотно продолжал он, — а вот ребята погибли. Все пятеро, что в дзоте были. И лейтенант тоже…

— Разве немцам удалось ворваться в дзот?

— Да они три раза врывались, а всё без толку, — оживляясь, заговорил раненый. — Мы их вышибали гранатами, а потом гранаты вышли. И патроны