Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

бойцов кормят. И не только за этим. Баню вот уже третью неделю не удосужились устроить, а ведь времени было достаточно. Да что баня! Горячего чаю, и того нет уже второй день… — Внезапно перейдя на официальный тон, Привалов жёстко продолжал: — Вчера ты о настроении мне говорил. Дескать, настроение у людей падает. Не туда смотришь, товарищ начальник штаба. Настроение у людей хорошее, но мы, повидимому, хотим, чтобы оно испортилось. Война — это прежде всего труд, самый опасный и тяжёлый труд. И труда здесь в десять раз больше, чем подвигов. Если ты думаешь, что в бою нужен лишь острый штык и храброе сердце, то глубоко ошибаешься. К подвигу солдат надо готовить и самому готовиться. Готовиться заранее, не упуская ни одной мелочи. Я знаю, ты «мелочей» не признаёшь, а на деле мы без них и шагу не можем ступить. Поэтому, как командир, будь добр повседневно заботиться о быте людей и от других этого требуй. Помпохоз с Кожевниковым всего не охватят, а ты за последнее время вовсе перестал о батальоне думать…

— О чём же я думаю, по-твоему? — вспыхнул Трубников.

— О себе, вероятно, — коротко ответил Привалов. — Ему, видите ли, надоело! А другим, думаешь, не надоело? Но ведь фашисты ещё на нашей земле.

— А я что предлагаю?! — возмущенно воскликнул Трубников. — Я и предлагаю их бить, но не булавочными уколами, а так, чтобы клочья летели!

— Летели от них клочья, Саша, и ещё полетят, — улыбнулся Привалов, всегда смягчавшийся, как только Трубников начинал выходить из себя. — Вспомни Москву, Сталинград, Кавказ. А мы разве плохо били немчуру зимой? И теперь неплохо бьём, а придёт срок — и добивать будем. В такой войне всё с расчётом делается, и булавочные уколы тоже иногда необходимы. Так что ты зря размагнитился. Бои, которые мы сейчас ведём, очень тяжелы, хотя бы потому, что в большом наступлении крылья удачи сами несут бойца вперёд, а здесь каждый метр приходится брать с боем. Ведь даже самый короткий бой — это всё-таки бой, и он требует напряжения всех физических и духовных сил, а не одной лишь веры в счастливую звезду. По сути, что такое Юхновка? Это небольшая ступень по дороге победы. Попробуй, возьми её без единой жертвы — и ты совершишь тот самый подвиг, о котором мечтаешь.

— Ерунда! Её даже в сводке не упомянут, — усмехнулся Трубников.

— Ах, вот что! — нахмурился Привалов. — Значит, тебе хочется в газеты попасть? Ну, если ты только об этом мечтаешь, то ничего из тебя не выйдет хорошего. Подвиг ради подвига, а батальон сам по себе? Какой же ты командир после этого?

— Что же, по-твоему, я мало сделал для батальона?

— Мог бы сделать больше, — резко ответил Привалов. — Ты становишься не лучше Старцева. Только тот считал, что батальон создан, чтобы удовлетворять его честолюбие, а ты хочешь добиться славы помимо батальона. То и другое глупо, Саша. Все мы одинаково стремимся к победе, и ради неё надо забыть о себе. Один ты всё равно ничего не добьёшься. А общими силами мы добьёмся всего — и славы, и скорой победы. Ты подумай ещё раз над этим, дружески советую. И не забудь о том, что я сказал насчёт бани, чаю и прочих «мелочей», как ты выражаешься.

Трубников молча поднялся, отряхнул плащпалатку от дождевых капель и пошёл к кухням, стоявшим неподалёку в ложбине. Там раздавали завтрак.

Привалов проводил его долгим взглядом, коротко улыбнулся и развернул на коленях карту…

Друзьями Привалов и Трубников стали не сразу. Они по-разному воспринимали войну, по-разному и она меняла их, но у обоих кое-что было и общим — вера в себя, искренность в словах и поступках. Их свёл не только единый служебный долг, почти одинаковый возраст и ночёвки бок о бок, а и некое любопытство друг к другу.

После первого же боя, в котором им пришлось пролежать три часа в снегу под минами, а потом идти в атаку, лёд отчуждения был сломан окончательно. Оба как-то враз почувствовали необходимость и неизбежность дружбы. Постоянные стычки со Старцевым сблизили их ещё больше.

Не высказываясь открыто, Привалов полюбил Трубникова и, поняв его увлекающуюся натуру, использовал любой повод, чтобы «образумить», как он говорил, своего приятеля. Внешне эти разговоры никак не отражались на Трубникове, да и в душе он также был во многом не согласен с Приваловым.

Трубников непоколебимо верил, что его час придёт. Он искренне был убеждён, что всё, что он делает изо дня в день, отнюдь не является подвигом, о котором мечтал с первого дня войны. Это был неугомонный, нетерпеливый и впечатлительный человек. Когда-то, ещё в сорок первом году, Трубников был разведчиком. Он совершал опаснейшие вылазки, не раз ходил к немцам в тыл, нередко приводил «языков», но при этом не умел беречь ни себя, ни своих людей, и его скоро перевели в линейную роту. Со своим взводом Трубников всегда шёл напролом, а после боя частенько забывал позаботиться о подчинённых. Постепенно горячности в нём поубавилось, но, даже став начальником штаба, он остался верен себе: как только возникал бой — шёл на передний край.

Удивительно было то, что, несмотря на кажущуюся легкомысленность, никто вернее Трубникова не угадывал, где противник слабее всего и когда нужно напрячь все силы для решительного удара по врагу. Недаром даже Старцев завидовал воинскому счастью Трубникова.

Как-то в минуту откровенности Трубников признался, что Привалов довольно удачно руководит батальоном, хотя в таких боях, какие ведёт он, особого таланта, дескать, не требуется.

— Но я не завидую, — тут же добавил Трубников. — Каждому предназначено совершить то, на что он способен.

Со стороны их отношения выглядели несколько странными: часто и резко споря, они всякий раз скоро мирились. Спор — это был их способ обмениваться мыслями и проверить себя. Тем не менее Трубников за последнее время, особенно после отставки Старцева, спорил уже не столь азартно и настойчиво, как прежде, и удивлялся в душе, что наедине стал больше задумываться над словами Привалова.

Фёдор Фёдорович Кожевников также иногда участвовал в этих спорах, причём всецело был на стороне Привалова. Под конец, улыбаясь, говорил: «Хоть ты и не прав, Саша, а спорить с тобой приятно. Жаль только, что логики в твоей философии и поступках мало. Пора уж тебе понять, что на войне любой поступок может быть оправдан лишь его необходимостью для общего дела».

Кожевников, оставаясь парторгом, временно исполнял также обязанности заместителя комбата по политчасти.

О Манцурове вспоминали многие, особенно Привалов, всегда ценивший его уменье разговаривать с людьми и заботиться о