Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— Уходить? — переспросил Костя, остерегавшийся делиться своими планами: хоть и заботится о нем нечаянный спаситель, да мало ли докуда его человеколюбие простирается. — Куда уходить?

— Известно куда, к вашим, — усмехнулся Мыкола. — К этим возвращаться — сдалось оно мне…

За эти дни он порассказывал такого, что Костины сомнения таяли, как снежок на солнцепеке. Костю-то старик пожалел, не без того, однако бежать стремился не столько к чему-то, сколько от чего-то. ВСУ в его рассказах представали адом. Хуже, чем адом. Вспышки дизентерии и брюшного тифа — «а потому что срут где попало, про руки помыть и не заикайся», еда — «свиньи жрать не станут», да ее еще и недостаточно, безудержное мародерство и крысятничество — «коли у соседей горючка есть, а у нас нема, надо ж отжать, как без горючки-то, ни поехать, ни пожрать сготовить, ни обогреться-обсушиться». Плюс добываемый отовсюду алкоголь, плюс «специальные таблетки, чтоб не страшно»:

— …потому, что на трезвую голову только что в петлю, — объяснил Мыкола. — У нас же никаких шансов против вас, а к тому же все понимают, что брат на брата пошел, потому что сосед подзуживал. Думаешь, там все упоротые? Нет, упорышей хватает, а самые отбитые — в тылу, на случай, если кто-то побежит.

— Я не понимаю, — сказал Костя, — вы же воюете, даже наступаете кое-где…

— Так вот и наступаем, — невесело усмехнулся Мыкола. — Когда в спину дулом тычут, приходится вперед идти: хоть какой-то шанс выжить. Ну, и плюс все тот же менталитет. Даже не воловий, овечий. Овца-то до последнего не понимает, что ее забьют, нет у нее чувства опасности…

— И ты решил — к нам?

— Жить хочется. Ну и таблеток ихних я не жрал, и горилкой никогда не увлекался, голову не напрочь промыли. Ясно же, что вы победите, и чего мне? Ладно, если, как пленных немцев, на строительство поставят. А если просто шлепнут, чтоб не возиться? Да и муторно мне во всем этом. А потом… у меня ж на лбу не написано, что я не «азовец». И… когда в спину заградотряд стволом тычет, всяко извернешься. Не хочу в крови мараться, гадко мне, видал я в гробу такое счастье…

Костя не стал говорить, что отличить Мыколу от «азовца» — не велик фокус, те с ног до головы разукрашены свастиками, трезубами, вольфсангами и прочей нацистской символикой. Да что говорить-то? Ясно же, что, если удастся добраться до своих, никто Мыколу с ходу не пристрелит, — но это Косте ясно. А слова — это просто слова. Вот если доберемся, сам увидит. Нет, не если — когда доберемся…

* * *

На пятый день, когда Костя более-менее окреп, они все-таки попытались. Уходили ночью, налегке, с двумя небольшими заплечными мешками и бесполезным Костиным автоматом. Ночь висела хмурая, безлунная; надвигавшаяся осень уже заявляла о себе пронизывающе-холодным ветром. И хмурость, и темнота, и ветер, хватающий и шатающий что попало, так что движение двух осторожных фигурок в общем колыхании куда менее заметно, — все было им на руку.

Кладбище щерилось ямами и обломками, куда ступаешь — не разглядеть, ноги нащупывают дорогу, словно бы сами, словно древние инстинкты их ведут… Раскуроченные могилы, разбитые кресты, а вот уже и проселок…

Резко остановившись, Мыкола приложил палец к губам. Костя замер — и тут же услышал в небе стрекот беспилотника. Наверняка вражеский — у нас беспилотников еще не так много, чтобы выпускать их на патрулирование серой зоны. Тем более — беспилотников с тепловизорами, а иные ночью ничего и не «увидят».

— Бежать можешь? — прошептал Мыкола. Костя неуверенно кивнул. — Тогда давай что есть духу!

И они побежали.

Наверное, это было глупой идеей — бежать, не зная, где спасение, а где ждет смерть, без возможности хоть как-то оценить опасность, просто бежать, куда ноги несут. Наудачу…

Визг тормозов, ослепительный свет фар — наперерез им выехала «техничка». Желто-синие прямоугольники, хоть и потертые, выделялись в темноте ярко.

— Стiй! Руки в гору!

— Тiкай, — шепнул Мыкола. — Затримаю iх, — и добавил громче, для этих, невидимых за ослепительным светом: — Хлопцi, я свiй!

— Свiй? — переспросили те. — То йди сюди, а москалика ми зараз…

И тогда Мыкола, толкнув Костю в сторону, из света фар, шагнул вперед.

Пулемет застрекотал как будто даже негромко.

Валясь от толчка в бурьян, Костя увидел: Мыкола, подломившись, как сухое дерево, падает… падает… падает… Бесконечно, как в замедленной съемке. Почти как в стоп-кадре.

А пулемет, поворачиваясь, начинает бить в темноту.

Вжаться в землю, в кривые грязные стебли, в камни, в крошку… Может, очередь пройдет мимо!

Да что толку! Ясно же, что экипаж «технички» с кривоватыми желто-синими прямоугольниками на бортах захочет проверить результаты стрельбы. Вжимайся не вжимайся — найдут.

А вот вам! Он будет отбиваться! Нестреляющим автоматом, штыком, прикладом, да хоть зубами, хоть одного с собой утащить…

Бурьян, ивняк, изуродованная осколками ветла, невесть как выжившая слива-дичок — ветер трепал их, и они отвечали, шелестели. Тише, громче, на разные голоса…

Человеческие голоса…

— Кто там палит возле кладбища?

— А то не ясно? Из наших тут только мы. А эти… ага, вижу, машина там, и их вроде трое… Тоже, небось, в дозор вышли.

— А пулемет? Обдолбанные, что ли? По кроликам палят?

— Тебе не по хрену? Чего на них любоваться, давай вперед! Был дозор — и нет дозора.

Внезапность — половина успеха. А может, и три четверти.

Вот только, эх, кабы на десяток-другой секунд пораньше…

Глава 4

Неоконченное письмо

— И зачем нам эти вот… мох, листочки-веточки-травинки? Вроде двадцать первый век… — с плохо скрываемым пренебрежением поинтересовалась Алина.

Пальцы у нее были длинные, ловкие, повязки выходили — хоть для учебника фотографируй. Ольга эту Алину на дух не выносила. Не из зависти, боже упаси, хотя завидовать было чему. То, над чем Ольга билась часами, у Алины выходило с первой попытки. Легко, играючи. Но ведь это же хорошо? А Ольга едва сдерживала раздражение. Вот чего этой фифе тут понадобилось? Покрасоваться?

Еще и смотрит так, словно своим присутствием честь великую всем оказывает.

Как же, как же — одна из лучших курсантов — название было логичным, курсы же, но Ольге казалось как будто незаслуженным, чуть ли не ворованным, вот папины «мальчики» были настоящими курсантами, а они тут кто?

— Хороший вопрос, — Марина Леонидовна на «одну из лучших» глядела не то что с неодобрением, ничего подобного, но как будто снисходительно. И на высокомерную Алинину