Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

Все прочее, говорил Илья Сергеич, цело. Это он, надо полагать, мужское хозяйство так именовал. Успокаивал, значит: репродуктивная функция не пострадала.

И детишек Виктор вполне способен… наделать. А чего? Перевались из коляски в постель — и делай детишек…

Функция!

Детишек?!

Он как наяву увидел Ольгу… И рядом — себя. На той самой инвалидке, может, даже электрической. И — детишек?!

Нет!

Лучше бы в голову прилетело… Или сосуд какой поосновательнее перебило. Чтоб кровью истек. Или пусть бы те двое, что его нашли, не шарились по темноте, а дождались, пока «развидняет», — тот, который был вроде младше, предлагал же. Да пусть бы сам он не собирал давным-давно закончившиеся силы, чтобы проталкивать сквозь пересохшее жестяное горло воздух, чтобы издать хоть какие-то звуки… Не подал бы голос — они и не заметили бы его впотьмах. А до утра он, наверное, и не дожил бы…

И девочка та с плюшевым медведем не сидела бы у его койки. У вас, сказала, получится. Она же видела ноги! Точнее — то, что от них осталось. Спасибо ей, конечно, за сочувствие и поддержку, но лучше бы не надо…

Девочку вспоминать было почему-то стыдно.

Но лучше ее вспоминать, чем… Ольгу…

Вернись, шептала она. И возле военкомата, и потом, когда его на день после учебки отпустили. А один раз ему послышалось: «Не уходи». Послышалось, конечно. Могла ли она, дочь «железного» полковника и сестра боевого летчика, просить его остаться? Остаться возле нее, где тихо, где никаких мин, никакой арты, где веселые люди смеются, выбирают новогодние подарки, сидят в теплых уютных кафе, идут домой… Идут… Да неважно — куда, хоть на нелюбимую работу, но они — идут!

Нет, не о том он думает. Ольга… Плакать будет. Да только она точно не могла сказать «не уходи». Не она. Еще года два или даже три назад, когда разговор коснулся ее брата-летчика — а ведь в Сирии и убить могли, и очень запросто, — Виктор тогда спросил про его жену, как же он мог… ну то есть как объяснить любящей (и главное — любимой!) женщине, почему ты от нее уходишь… и Ольга процитировала какого-то английского поэта: «Тебя любить не мог бы я так сильно, когда б сильнее не любил я честь». Виктор забыл фамилию, а может, это и не поэт вовсе был. Ольга, филолог же, нередко кого-то цитировала: зачем мучиться, если до тебя уже так точно и емко кто-то сформулировал. Так что нет, Ольга точно не могла бы просить его остаться. Да и он сам… Мог ли он — не уйти?

Защита Родины? Он даже сам себе таких громких слов не говорил. Просто — должен. Без вариантов. Небо — синее, трава — зеленая, а он — должен идти туда, где такие же, как он, под синим этим небом орошают зеленую эту траву своей кровью. Стоят насмерть — так же, как стояли восемьдесят лет назад их деды и прадеды. Коричневая чума, ядовитая, смертоносная, ползла по земле. Остановили, загнали назад. Но — не додавили, не выжгли напрочь. И она, коричневая, возродилась, восстала, поползла опять, отравляя и пожирая. Уже у самого порога она, вот-вот ворвется в дом, где ты родился, вырос… Твой дом. «Если дорог тебе твой дом…» Это не громкие слова, это почти неслышное внутреннее — а как иначе? Небо — синее, трава — зеленая, он — должен.

Брата Ольгиного он сейчас понимал. Только тот ведь цел. И если даже собьют — просто погибнет, и все. А ему, Виктору…

Он ведь исполнил то, что был должен! Не спрятался, не уклонился.

Ольга тоже уклоняться не станет. Будет улыбаться, обнимать… Нет!

Он не повесит на нее себя — таким вот… огрызком.

— Зовут-то тебя как? Помнишь?

Этот посетитель был не из госпитальных. Под наброшенным халатом темнела форма. Капитан? Майор? Не понять. Он ведь вроде представился, но Виктор, погруженный в темное, глухое отчаянье, словно и вправду оглох. Только вот вопрос об имени и услышал. Да и то: зачем ему знать, что за хмырь явился? Явился, чтобы занести Виктора в соответствующую графу: жив, но к дальнейшему прохождению службы не годен.

Дальше, конечно, помогут: и коляску удобную подберут, и пенсию по инвалидности назначат… По инвалидности! Он, Виктор, теперь — инвалид!

Слово казалось чуждым, как будто относилось не к Виктору, а к кому-то совершенно постороннему…

— Зовут тебя как? — повторил посетитель. — Неужто забыл? Вроде доктор твой сказал, по голове тебе не прилетало. Кто ты, парень? Иван? Николай? Никита? Константин? Сергей? Борис? — он называл имя за именем размеренно, словно святцы читал.

Константин!

Костик пропал без вести чуть ли не вчера — хотя здесь, среди белых стен, Виктор плохо различал течение времени, может, то, что кажется совсем вчерашним, было месяц назад. Нет, месяц — вряд ли, но и не один день. Костик ушел в рейд и… И — ничего. Может, артой накрыло, может, мина шальная, а может, и затаившийся в опорнике нацик достал. Как Сизого.

И неизвестно, что хуже: лежит где-то сейчас Костик, мертвый или умирающий. Что хуже? Никто не знает. И где он — никто не знает. Пропал без вести. Еще шутил, помнится: убить, может, и убьют, но без вести точно не пропаду, с такой-то фамилией. Найденов была его фамилия. И — пропал. Чуть не накануне — время в голове все еще путалось — того боя, после которого Виктор очнулся здесь, в белых стенах, под ласковыми руками пожилой нянечки, которую звали тетя Маша. Повезло, говорил Илья Сергеевич. Может, и Костик сейчас лежит в такой же палате? Может, выжил? Вытащили, доставили к медикам… Да где уж, там такой ад творился, он же не мышка, чтоб в норку спрятаться. Надеялись, конечно. Но вскоре стало не до надежд: вот тебе боевая задача, исполняй, Дельфин. Он исполнял. Честно. На всю катушку. Потому что — а как иначе? Не про сафари же думал, когда в военкомат шел. Историк. И все историческое чутье криком кричало: если не встать, защищая свой дом, сейчас, на дальних еще подступах, то, когда выломают дверь и примутся расхаживать, брезгливо ухмыляясь, по комнатам, поздно будет.

Нет, он не жалел, что пошел. Жалел только, что прилетело не в голову… И великий хирург Илья Сергеич не убеждал бы, что его,