Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

увидеть, как сияют их глаза, когда они рядом, чтобы понять: нет, тут ему не светит ничего, от слова «совсем». Димка ведь и внимания-то на нее обратил, когда — еще в школе — они с Виком стали парой. Или незадолго до того? Потому что была девчонка как девчонка, ну симпатичная, волосы роскошные, ноги длинные, но — одна из. А в какой-то момент словно лампочка внутри нее зажглась. Уже потом, когда глядел на них вдвоем, понял, что это была за лампочка…

Впрочем, сейчас это не имело значения. Он же не объясняться с ней собрался, лишь попросить о небольшой… ну да, наверное, услуге. Они ведь друзья? И голос ее услышать будет… радостно.

Радостно, да уж.

— Вик пропал! — выпалила Ольга, даже не ответив на его приветствие.

— Как пропал? — не понял Дятлов.

— Без вести! — сухо пояснила она.

Действительно — сухо. Ни следа слез не слышалось в замороженном, выжженном ее голосе.

— Где? — уточнил он.

— Не знаю, если честно, — после недолгого молчания ответила Ольга почти растерянно. — Мне… папа сказал. Только что. Часть, где служил… служит, — быстро поправилась она, словно прошедшее время могло перетянуть невидимые весы в свою сторону, — служит Вик, брала какой-то опорник, там… я правда почти ничего не знаю… я не смогла… — и она вдруг замолчала, не уточняя, чего именно не смогла.

— Значит, это на юге где-то, а не у нас, — сделал вывод Димыч. — У нас тут другой коленкор, слышала уже, наверно?

— Нет, — ответила Ольга. — А должна была?

У него даже от сердца отлегло: значит, там, на Большой земле, о том, что здесь творится сейчас, не знают — о том, что приходится один за одним оставлять ранее освобожденные города, прикрывая перед этим эвакуацию тех, кто встречал их как героев… а кое-где так и не успев обеспечить эту эвакуацию. То есть понятно, что знают, но хоть не орут на всех углах…

И сразу вспомнился старенький батюшка из того самого огромного храма, за которым тот, царский еще, мост. Уйти батюшка отказался наотрез:

— Да как же я пойду, а храм? Его в котомке не унесешь и в карман не положишь! Вы на Спаса посмотрите, за алтарем, как Он на меня смотрит…

В заалтарной части храма была огромная икона Спаса Нерукотворного, угол плата с изображением лика Христа поддерживали шестикрылые серафимы. У Христа были огромные синие глаза, и неизвестный иконописец сумел добиться того, что, в какой бы части храма ты ни находился, глаза эти словно смотрели прямо в душу.

Глаза Бога.

И еще торопливое Ольгино исправление собственной оговорки: «Служил… служит!»

Когда-то Димыч немного удивлялся: вроде, возясь с железками, он должен был насквозь пропитаться абсолютным, запредельным материализмом. Однако именно возня с железками приучила: не все мы знаем, ох, не все. Чутье, может, и объясняется опытом, но ведь и сами железки обладают чем-то вроде характера и, как бишь ее, свободы воли. Не только на точность движений реагируют, но и на то, чьи руки их касаются и в каком настроении.

Здесь же он и вовсе насмотрелся… всякого. И торопливое это исправление «служил» на «служит» было вовсе не глупым, а наоборот — правильным и единственно возможным. И Спас из заалтарного пространства действительно… глядел. Хотя материализм утверждает, что в иконе нет ничего, кроме преломления и поглощения световых волн красочным слоем. Вон как в «Отцах и детях» Базаров смеялся: «Ты проштудируй анатомию глаза — откуда там взяться загадочному взгляду?» Димыч мало что помнил из школьной литературы, но эта реплика в памяти засела намертво. Потому что Базаров — просто ограниченный зашоренный кретин, а загадочный взгляд — существует.

И не только взгляд. Много всякого есть, чего одними законами физики не объяснишь. Не потому, что законы физики неверны, а потому, что картину не напишешь словами, а мелодию — красками…

Он часто представлял себе отца и мать, сидящих на кухоньке у старой «тошибы», не плоской, современной, а еще с кинескопом, и очень боялся, что они увидят… и услышат о том, что здесь происходит. Не потому, что происходило что-то необычное, — на войне бывают не только наступательные операции. В 1812 году Кутузов сдал французам Москву — но завершилась эта история донскими казаками на Елисейских Полях. А тот же Харьков в годы Великой Отечественной наши освобождали трижды, и что с того?

На войне бывает все — не только Курск и Сталинград, но и Ржев, и Евпаторийский десант, и эвакуация Севастополя, и высадка на Пишмаш под Ленинградом. И герои Брестской крепости, захваченной в конечном итоге врагом, — такие же герои, как те, кто брал Берлин. Дима Дятлов верил, что Берлин и Париж — в военно-стратегическом смысле — у них еще впереди. Даже нет, не «верил» — просто знал. Потому что а как иначе-то?! А на ошибках учатся: главное — не считать себя самыми избранными и априори мудрыми, а делать выводы.

Но у каждого бойца за спиной дом и семья. И грызет, грызет беспокойство: как они там? Живы ли, здоровы? И, поверьте, солдату на передке совсем не хочется, чтобы до их близких журналисты доносили «вопиющую правду».

Да и война — не спринтерская дистанция, скорее марафонская. Тот же Левитан, которому в сорок втором году пришлось говорить о том, что после двухсотпятидесятидневной обороны Севастополя город пришлось сдать, — он же никак не мог знать и видеть, что в сорок четвертом его вернут — меньше, чем за месяц. Только и мог, что верить.

Только, черт побери, эти вот «правдорубы» прямо в душу ввинчиваются, никакой веры на их «самую правдивую правду» не напасешься!

Ольгу было жаль безумно, и голос ее полумертвый пугал, но Димыч все-таки спросил осторожно:

— То есть у вас там никакой паники, все в порядке?

— А что, надо паниковать? — все тем же странно-спокойным голосом переспросила она.

— Да нет, что ты, — поспешил заверить ее Дятлов. — Просто у нас нацики атакуют, как не в себя, но мы держимся… и продержимся.

Просить о чем-то Ольгу — сейчас, когда она говорит этим полумертвым голосом — было почти стыдно, но и попрощаться сил не было. И он молчал. А она вдруг спросила:

— А ты чего звонишь-то?

— Понимаешь… беспокоюсь я. Ты не могла бы к моим заглянуть? Узнать, как у них дела, не нуждаются ли в чем. Я вроде довольствие свое на них перевел, но мама вечно экономить норовит… да еще дозвониться не могу, уж не знаю, что и думать.

— Да, может, просто телефон сломался, а новый покупать…