Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— Папахен мой, видите ли, с началом этой вашей СВО обнаружил в себе залежи патриотизма. Какая муха его укусила? — в процессе своих мытарств Генка растерял весь свой знаменитый сленг и изъяснялся вполне нормальным языком. — Кто бы мог подумать! Вроде всегда придерживался взглядов вполне либеральных, приличный чел был, а теперь… Неужели он не понимает дурости…

Тут Генка слегка прикусил язык — вспомнил, видать, с кем разговаривает. С человеком, который не только не бегал от потенциальной мобилизации, но и добровольцем пошел. Но выговориться ему, похоже, все-таки хотелось:

— Вообще с дуба рухнул папахен. Уперся в какие-то беспилотники, которых типа не хватает. Просрет весь бизнес, на что жить станем? Хотя мне уже и так впору на паперти стоять. Он как услыхал, что я из «этой страны» свалить хочу куда подальше, моментально кран перекрыл. И сам ни цента не дает, и родню всю настропалил. Даже мамахен! Плачет, но денег тоже не дает. Дебетовые карты папахен у нее изъял, а по кредиткам запрет на переводы установил. Тут и вообще с переводами аллес, но это можно было бы обойти, а она уперлась: не могу, мол. Захотела бы — придумала, как. А она только ноет, чтоб помирился с отцом.

Уже в этот момент надо было прекращать разговор, но Димка все никак не решался нажать «отбой», все слушал Генкины излияния. Поначалу тот был уверен, что и сам неплохо пристроится. Он ведь, едва не замерзнув в Верхнем Ларсе, все-таки прорвался «в нормальную-то страну»! Однако, к его величайшему изумлению, ни правозащитные, ни еще какие-нибудь благотворительные организации его с распростертыми объятьями не встречали. Местные же… нет, они не кричали вслед «русский оккупант», это бы он понял, и даже готов был договариваться, что, мол, он и сам осуждает и вообще против! Но им на его правильные и достойные убеждения было чихать с высокой колокольни, они видели в нем исключительно кошелек на ножках.

Денег у него было и так негусто: привыкнув, что отец никогда не отказывает, запасов не делал.

— И откуда взять-то теперь? А тут все дорого, пипец просто, для своих — одна цена, для приезжих до небес задирают. Нашел, блин, квартирку. Шестиэтажка, советская еще, древняя, как копролиты динозавров, являюсь туда — и что вижу? Лифт там… я такие только в кино видел, и то в черно-белом, где «Муля, не нервируй меня!». Не раздвижные двери, а решетка и ручка такая, запорная. И на этой вот древней решетке — новенький электронный замок с монетоприемником. Лари за этаж, три этажа — доллар. Лифт — платный, представляешь?! Никогда бы не поверил, если бы рассказали. Еще и застревает то и дело. Ну я плюнул, что мне на шестой этаж, стал по лестнице ходить: она пока бесплатная. Нашел даже в этом позитив, типа физкультура. Только привык — являются хозяева. И вовсе не те, что мне квартиру сдавали! Те, видите ли, мошенники, там такое на каждом шагу, а эти настоящие и уже жильца с собой привели. Пригрозили полицией, ну я и ушел, чего делать-то? И на вокзале ночевал, и в ночлежках, даже просто в парке, благо тепло еще было. А жрать-то чего? Денег хрен да ни хрена, думал, грант какой выбить, там тоже все по блату, хотя я…

Как понял Дятлов, Генка был готов на что угодно — бог весть, что именно входило в его «что угодно»: мытье туалетов, раздача листовок или расслабляющий массаж. Но… никому был не нужен Геннадий Борецкий с его «чего изволите». Ни в качестве прислуги в благотворительном фонде, ни в качестве прислуги… где-нибудь. Работы не было даже для местных, а уж для «кошельков на ножках» и вовсе. Тем более что Генка не был специалистом — ну хоть в чем-нибудь. И даже если бы был… Хваленые «российские программисты», о бегстве которых так сокрушались российские ток-шоу, нередко кантовались в тех же ночлежках, что и Борецкий. «Вчера я был ведущим дизайнером рекламного агентства, а теперь — вонючий бомж!» — чуть не плакал один из таких «особо ценных».

— Ну, я прикинул, что ловить нечего, понял, что кроме папахена никто не поможет. Повезло айфон на халяву зарядить, накатал ему длиннющее письмо, мол, прости дурака, спаси, загибаюсь. Сижу, жду. А он даже не позвонил! Прислал… ну… такого… не пойми кто, водила у директора конторы, которая «серый импорт» гоняет. Привез меня в какие-то глухие курмыши, дал ключ от студии размером с носовой платок. Здесь ржавая раковина! — покоритель Верхнего Ларса почти рыдал в трубку. — И душ! Не душевая кабинка, а душ! Этот, советский, и вода еле течет, и та ржавая. И еду разогреть только на газовой плите можно. Сижу теперь, пишу опять бате письмо… Третье уже! Тут же полные кранты, смотрят, как на дерьмо!

— Так зачем сидеть там, где на тебя как на дерьмо смотрят?

— Да, блин, я, что ли, виноват? Кривятся, потому что мы из страны-агрессора. Вот и думают, что я такой же. Я, как переехал в эту квартиру от папахенского знакомого, початился немного с другими уехавшими. Там еще хуже. Я хоть, если что, может, и вправду заряжу кое-как самокат да домой дерну. А из Голландии или Франции на самокате не уедешь, тем паче — из США или Австралии. И грузины все-таки не арабы, которые в Европе за каждым углом, и не американские нигеры. Да и крыс я тут не встречал, не то что в Амстердаме или Нью-Йорке. Гала — помнишь такую? — пишет, что в Париже в ночлежках не только тараканы толпами, там еще и клопы кишат…

В трубке что-то противно пискнуло.

— Прости, старик, — засуетился Генка, — у меня труба садится. Да и денег мало осталось, тут входящие тоже платные, хоть и не так, как исходящие. Так что не обессудь. Вернусь в Дефолт-сити, созвонимся…

И бросил трубку, не дожидаясь ответа Дятлова.

* * *

— Ну, мурочка, ну еще капельку, — бормотал Димыч, уговаривая то ли собственную руку, то ли прицельную планку, которую надо было подогнать так, чтоб она и не вихлялась при движении, и не застревала.

Напильником, чем же еще подгонять? Супертехнологии двадцать первого века — дело, конечно, прекрасное, задаешь программу, и 3D-принтер моментом тебе печатает нужное. Да хотя бы станок с ЧПУ, который тоже по заданной программе доточит с требуемой точностью. Только откуда на ЛБС 3D-принтер? И станков с ЧПУ сюда не