Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Жестокая ты!

— А ты из-за кошки разнюнилась. Тут люди каждый день гибнут…

Глава десятая

ЧЕРНОБРОВАЯ ДЕВИЦА НА ВСЕ РУКИ МАСТЕРИЦА

Собаки и кошки опротивели ей с детства. Кобелей, котят и щенят со слезящимися глазами отцу тащили не только в ветлечебницу, но и прямо домой. Особенно вечерами и по выходным дням. Отец даже смастерил в углу двора проволочную загородку для четвероногих пациентов.

Маленькой Веруське сначала нравилось возиться со скулящими и пищащими мохначами, пока не подцепила однажды от кого-то из них болючий стригущий лишай. Зараза обнаружилась на тыльной стороне ладони левой ручонки, ее долго выводили смесью йода с уксусной эссенцией. Каждое прижигание сопровождалось борьбой и отчаянным ревом. Мать молила судьбу, чтобы лишай не перебрался девчушке на голову, не погубил ее шелковистых и темных, словно вымытых смородинным отваром, волос. Заразу вывели, на память о ней остался на руке девочки розоватый след, как от большущей оспины.

Надолго запомнилось Веруньке это мучение, и потому, став подростком, равнодушным взглядом провожала она телегу с зеленой фанерной будкой, в которой жалобно выли и скулили обреченные псы. Да и некогда было ей размышлять о печальной судьбе пойманных бездомных тварей, все ее дни с утра до темени занимали школа и забота о трех младших сестренках. От матери, тяжело перенесшей последние роды, помощи было мало, она все больше лежала, жалуясь на недомогание.

Верунька стряпала-варила на шесть ртов, стирала и гладила бельишко, шила на старенькой машинке «Зингер» из своих обносков платьишки младшим сестрам.

Годам к четырнадцати Вера стала полновластной хозяйкой в доме. Командовала даже отцом, хотя головой и до подмышек ему не доставала, росточком и мелкой костью пошла в мать.

Вернулся как-то отец с работы и не обнаружил во дворе ржавой собачьей загородки.

— Ктой-то здесь без меня распорядился? — спросил удивленно.

— Это я, папанька, выбросила сетку на помойку! — ответила Вера.

— Интересно знать, кто здесь хозяин… — начал было отец, но дочь не дала ему договорить.

— Эти твои приработки, папаня, как мертвому припарки, а холеры всякой полным-полно! Забыл, как я лишаем маялась, хочешь, чтобы и младшие девчонки какой-нибудь паршой покрылись?

— Ну ладно, ладно, дочка… — пошел на мировую отец. И перестал лечить животину дома.

При всем этом Вера переходила из класса в класс с хорошими отметками, ее хвалили, ставили в пример другим. Десятилетку закончила с приличным табелем, мечтала о пединституте, но мать к той поре едва носила ноги, пришлось учебу оставить на потом.

Только все ее планы спутала начавшаяся война.

В первую же неделю пришла повестка отцу, его мобилизовали в армию как ветспециалиста.

— Подай ты прошение в военкомат, Георгий! — слезно просила мать. — У тебя жена больная и четверо по лавкам…

— Как же я могу, Серафима, коли я нужен на фронте, коли меня позвали, — виновато отвечал отец.

— Всех оставляю на тебя, дочь, — сказал он на прощание Вере. — Береги их, особенно маманьку. Если оформят мне командирское звание, пришлю вам аттестат. Да и недолго, думаю, продлится это…

Не успели проводить отца, как в августе пришло от него письмо со штемпелем города Горького.

«…Пришлось мне повернуть обратно в тыл, — писал родным военфельдшер Чернов. — Перехватили наш эшелон немецкие «юнкерсы». Пришелся и на мою долю один осколок, пробил мне правую ногу. Кость не задел, но кус мяса вырвал порядочный. Так что лежу на госпитальной койке под чистыми простынями, а рядом у стенки стоят мои верные кони-костыли…»

— Я поеду к нему, маманя, — решительно заявила Вера. — До Горького рукой подать, всего полтыщи километров.

— Нынче пятьсот, что до войны пять тысяч, — вздохнула мать.

Дочь обернулась туда и обратно всего-навсего за четверо суток. Воротилась домой какая-то смурная, задумчивая.

— Ну как там папаня-то наш? — тормошила ее мать.

— Нормально, поправляется. Скоро, может, домой на побывку отпустят. А вот я, маманя, только теперь по-взаправдашнему распознала войну. Понаслушалась беженцев, нагляделась на калек да на раненых, стыдно стало мне, молодой и здоровой, в стороне стоять…

— Чего еще ты, непутевая, надумала? — плаксиво заголосила мать. — Забыла, что тебе отец наказывал?

— Ничего я не забыла. Наташке вон нынче шестнадцатый пошел. Пусть принимает у меня хозяйство, Я в ее годы за коренника волокла.

Не помогли ни слезы, ни уговоры.

— Какая у вас специальность? — задали Вере первый вопрос в военкомате.

— Никакой пока. Но я все могу! — боясь отказа, заторопилась она. — Мне только надо разок показать, я любое дело перейму! Честное слово!

— Хотите на курсы медсестер?

— Ой, только не это, товарищ капитан! Меня от одного вида крови мутить начинает. В любое место посылайте, только не в медицину.

— У нас осталась еще разнарядка в зенитчики? — спросил военком кого-то по телефону. — Есть? Ну хорошо…

Так оказалась красноармеец Чернова заряжающей в расчете зенитной пулеметной установки. Обидно было лишь то, что оставили ее служить за тысячу верст от фронта в корпусном районе противовоздушной обороны города Горького.

Счетверенная пулеметная установка стояла на крыше литейного цеха автозавода, взбирались наверх по приклепанной к стене пожарной лестнице. Сначала Вера больно ушибала коленки о железные перекладины, после приноровилась карабкаться немного бочком. Тревоги случались часто, и днем и ночами, но в зиму с сорок первого на сорок второй год все они были учебными.

Командиром батареи был старший лейтенант Данилов, немолодой уже мужик из запасников с коротким, сильно вздернутым мясистым носом и нагловатыми зелеными глазами. Из-под гимнастерки у него заметно выпячивался разделенный командирским ремнем надвое животик.

— Чернова, — сказал ей как-то взводный, — назначаетесь ординарцем к комбату.

Ее не удивило неожиданное приказание, надо — так надо. Да и новые обязанности были не в тягость: прибраться в тесной комнатушке, где спал Данилов, подшить ему свежий подворотничок, простирнуть иногда кой-чего по мелочам. Данилов жил в общей казарме, и это было удобно: сделала, что надо, и к себе пошла.

Все бы ничего, да смущал липучий, пристальный взгляд старшего лейтенанта, который Вера ловила на себе, когда мела или мыла пол в его присутствии. А однажды не выдержал, причмокнул губами:

— Ох и заманные у тебя ямочки под коленками, Чернова!

Она резко выпрямилась, одернула юбку.

— А вы бы, товарищ старший лейтенант, зря не пялились, лучше вышли бы вон, уборку делать не мешали!

Комбат хмыкнул, но покорно вышел из комнаты.

На следующий день она застала своего командира под хмельком.

— Брось ты, девка, суетиться, — сказал он, забирая у нее голяк и ведро. — Чисто у меня. Давай-ка выпей со мной по махонькой…

— Я не пью,