Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

в красный угол, товарищ краснофлотец, — напомнила всем о командирских правах Антонина Шестопал. — Угощать, правда, нечем. По аттестату в столовой питаемся. Табака тоже не держим.

— Насчет цигарки можем расстараться, ежели хорошо попросит, — сказала Помешкина.

— Спасибо, некурящий я.

— Что за мужик нонче пошел? — завелась вдруг Анна. — Не курит, не пьет, усов не носит. Помажь его духами, и можно одежей махнуться!

— Почему же не пью? — обиделся Портнов. — Я от своих наркомовских не отказываюсь.

— Иди к дневальной тумбочке, Помешкина! — добавила металла в голос Антонина.

— Я по служебным, делам в Ейске, — по-своему истолковав ее суровость, заторопился гость. — Так вот мне ребята наказали вас разыскать. Подарок передать велели.

— Какой подарок? Где же он? — оживилась Рухлова.

— На улице оставил. Орет во всю дурнинушку.

— Кто орет? Подарок?

— Он самый. Я сей минут!

И тотчас приволок небольшой брезентовый мешок-кису, из которого послышалось мяуканье.

— Кошка?

— Точно. Тот самый кот, который от вас на косе дезертировал. Возвращаем беглеца в целости-сохранности.

Он развязал мешок, тряхнул легонько, и на пол выпрыгнул полосатый котище с гладкой лоснящейся шерстью.

— Неужели наш, трофейный? — удивилась Рухлова.

— Он самый, не сомневайтесь. Как он у вас звался, мы не знали, потому в Тихона переиначили. Тиша-Тиш-Тиш! — позвал он. Полосатый, картинно выгнув спину, ответил снисходительным «мр-ры». Чувствовал себя кот в незнакомой обстановке превосходно, важно расхаживал по кубрику, принюхивался к углам.

— Он тогда безымянным остался. Пускай будет Тихоном. Когда только вы его так раскормить успели?

— Сам жировал. Возле поста, еще при фрицах, крыс развелось уймища, как Тихон всех подчистую порешил. Ну и от нас кой-чего перепадало.

— А ведь был шкыдла шкыдлой.

— Как дела у вас там, на косе? — спросила Антонина.

— По-разному… — заметно помрачнел Портнов. — Пропахали они нас недавно. Пятерка «юнкерсов» прилетела. Нам еще ничего, одного плотника приписного задело, легонько, а вот пушкарям досталось. Орудие им повредили, троих поранило, а старшину батареи насмерть убило.

— Это который армянин, веселый, разговорчивый такой? — ахнула Рухлова.

— Того самого, Геворкяна. Трое детишек у него в Нахичевани осталось.

— Маленькие, наверно, совсем? Он же сам еще не старый был. Бедные ребятишки!..

— Сирот война понаделала.

— Государство поможет вырасти. Раздетыми и голодными не останутся, — сказала Дуня Гультяева.

— Вырасти-то вырастут, а вот уж отцовской рукой по голове никто больше не погладит… — Он глянул на большие наручные «кировские» часы. — Катер скоро, двигать мне пора… Товарищ старшина второй статьи, — смущенно обратился к Антонине Шестопал, — вы позвольте Тамаре, то есть краснофлотцу Чесалиной, меня до причала проводить?

— У ней у самой разве языка нет? — неодобрительно покосилась Антонина на подчиненную. Та лишь как-то странно усмехнулась в ответ.

На улице продолжал задувать суховей. Беззвучными взрывами поднимались к небу пыльные вихри.

— Дождичка бы сейчас хорошего, — сказал Портнов.

— На бербазе у нас прошлой ночью деревянный сарай дотла сгорел. Полыхнул как перестоялый сноп… — Тамара запнулась и покраснела.

Некоторое время шли молча. Чувствовалось, что моряк волнуется. Уши его порозовели, на скулах играли желваки. Вдруг он сказал:

— Знаете, Тамара, с тех пор, как я вас тогда на мысу увидел, никак забыть не могу.

Тамара быстро взглянула на него, опустила голову, усмехнулась недоверчиво.

— Неужто я такая неотразимая?

— Для меня — да!

Девушка покачала головой.

— Да вы, похоже, бабский угодник…

— Не надо так, Тамара, просто вы мне очень нравитесь. В сентябре замена нам придет на Долгую. Я радист, меня должны сюда прислать, на узел связи. Будем тогда встречаться?

— Хотите раз, два и в дамки?

— Лично я готов хоть сегодня расписаться!

— Шутите, Вася? Второй раз в жизни встретились, и сразу так вот.

— На войне один раз за три считается! А ей, проклятущей, скоро каюк придет. Под Курском вон бьют фашиста в хвост и гриву. Слышали, наши Орел, Белгород освободили! Радио передавало: в Москве по такому случаю артиллерийский салют произвели. Кончим воевать, Тамарочка, отвезу я вас на Рязанщину, в деревню свою, Ольховку, на берег реки Прони. Изба у меня новая, рубленая, пятистенная, в сороковом году всего поставили. Встретят нас мама моя с младшей сеструхой Галинкой. Рады будут, так что и представить себе нельзя! Ваши-то родные где проживают?

— Мои все здесь, на «Волгаре».

— Не понял?..

— Одна я. Детдомовка.

— Нахлебалась, значит, лиха досыта. Я и сам не на пшеничных калачах рос. Отца кулачье с каменюкой на шее в омут бросило. Сельсоветчиком он был. Потому я сызмальства в работе, как в рубашке. Дай срок, Тамарочка, заживем мы многим на зависть! Отмилуемся не только за войну, но и за все горемычное наше детство.

— Верю, хороший ты парень, Вася. Только такие дела так быстро не делаются. Да и время сейчас для шуров-муров совсем неподходящее.

— Я же серьезно, Тамарочка!

— И я серьезно. Наверное, вы меня за девчонку принимаете, а я успела и замужем побывать, и овдоветь до срока.

— Какое это имеет значение!

— Имеет, Вася. Ну прощевайте, вон вам уже с причала руками машут.

— Ничего я не понял! Об одном прошу, не решайте сгоряча, подумайте хорошенько, Тамара, — торопливо проговорил Портнов и побежал на катер, с которого несся резкий звук сирены.

А Тамара Чесалина долго смотрела вслед маленькому валкому кораблику, пока он не скрылся за развалинами защитного мола.

Глава тринадцатая

НЕ ДЕВИЦА, НЕ ВДОВИЦА

Жизнь ее началась туманным августовским утром двадцатого года возле лесной брянской деревушки Чесалихи. Много лет спустя узнала она, что шел тогда редким осинником старый грибник. Брел себе от дерева к дереву да разгребал легким ивовым батожком жухнущую траву возле комлей, в которой прятались сизые волнушки.

Немало отвесил он поклонов на грибных полянках к тому часу, когда тронул концом посошка застрявший в кустике странный сверток. Вроде рукав от старого ватника, чем-то плотно набитый. И прошел бы мимо: мало ли тряпья в лесу наброшено, — если бы не услышал живой писк.

Опасливо поднял тяжеленький сверток, отбросил назад свободно болтавшийся лоскут и увидел обсыпанное лесными муравьями младенческое личико.

— Оборони от злой напасти, мать пресвятая богородица! — торопливо закрестился, прижимая к груди находку левой рукой. — Никак злодейство кто-то учинил…

Посмотрел окрест зорким еще взглядом, но трупа женщины-матери найденыша не заметил.

— Как же ты тута, в чащобе лесной, очутился? — заохал, выпрастывая младенца из мокрого запачканного тряпья, дрожащей заскорузлой ладонью обметая с тельца муравьев. А дитя замерло без звука на его руках, хотя чуял грибник теплящуюся еще жизнь…

Кто подтвердит, так ли все было на самом деле — следы старого грибника затерялись с годами, — но первая приемная мать, бывшая монашка Харитина, ставила ее на колени