Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

В кузов грузовика, поставленного перед строем вместо трибуны, поднялась уже знакомая гостям командир полка.

— Разгромом фашистских полчищ завершилась битва под Курском и Орлом, — отмеряя взмахами руки четкие фразы, говорила она. — Началось изгнание врага с Украины. Освобождены Ворошиловград, Красный Лиман, Изюм, только что нашими войсками штурмом взят Харьков! И здесь, у нас, затрещала по всем швам хваленая «Голубая линия». Еще немного усилий, и весь Таманский полуостров снова станет нашим, советским! А там очередь за Крымом! И мы с вами вносим свою лепту в наступающую победу! И наши маленькие бомбочки рвут на куски гитлеровскую нечисть! Нелегким был до сегодняшнего дня наш фронтовой путь, помечен он не только радостью, но скорбью и болью. Позади осталось немало могил наших боевых подруг, но мы, живые, жестоко отомстим за их геройскую гибель! Наш девиз теперь только один: вперед, на запад, до самого Берлина!

Звонкоголосое «ура!» вскинулось и полетело над аэродромом. Потом смотрели концерт художественной самодеятельности. Сценой стала саманная сараюшка с разобранной наружной стеной и сколоченным из старых горбылей настилом. И так лихо отплясывали на шатких подмостках девчата, половина из которых была в галифе, а другая в зеленых армейских юбках, что не выдержало ретивое сердечко Веруньки Рухловой, впрыгнула она без спросу на жидкие доски и в одиночку отчебучила озорное матросское «Яблочко». Мелодию мигом подобрала чернявая востроглазая аккордеонистка.

— Тетичка Вера, — затормошил ее Алесь, когда она, разгоряченная и похорошевшая, села обратно на скамью. — Вы лучше всех танцювали!

На сцену между тем вышла совсем юная девчушка-сержант, но не успела она допеть первый куплет про синенький скромный платочек, как неожиданно прозвучал сигнал воздушной тревоги. Слушатели и артисты бросились в укрытие.

— Бегите за мной, девчата! — позвала морячек одна из летчиц, встречавших азовцев возле самолета.

В глубокой щели пахло свежей глиной, под ноги попалась забытая кем-то лопата.

— Новое убежище. Вчера только отрыли. Вот и пригодилось, — пояснила провожатая.

Совсем близко послышался гул моторов, замыли уши от пронзительного воя сирен. Оглушительный взрыв потряс землю. Сверху посыпались в щель комья сухой земли.

— Ой, тетичка Тоня, мне глаза запорошило, — проворчал Алесик, протирая обеими руками глазницы.

— Сиди тихо, не высовывайся! — шумнула на него Шестопал, стараясь прикрыть собой парнишку.

Земля ходила ходуном от взрывов новых бомб, грохотали выстрелы зениток, будто кто-то в исступлении дубасил по гнутому железному листу.

— В самый раз заявились поздравители, — летчица чертыхнулась. — Прозевали их посты воздушного наблюдения, да и немудрено — на бреющем к аэродрому подошли… — Она привстала со дна щели, вслушалась. — Ага! — закричала радостно. — Яки поднялись! Сейчас наши братцы зададут фашистам перца!

И действительно, очень скоро стрельба и взрывы прекратились.

— Пошли досматривать концерт, — отряхиваясь, сказала провожатая.

Но концерт замешкался. На месте сцены дымилась черная воронка, вокруг валялись разбитые в щепы скамьи. Снова пригнали грузовик, откинули борта кузова и продолжили праздничную программу. Пришлось только отменить танцы. Зрители слушали самодеятельных артистов стоя.

Конферансье сообщила, что большого урона вражеский налет не причинил. Сгорел лишь один самолет, чинившийся на ремонтной площадке. Зато немцы недосчитались двух своих «юнкерсов», их свалили неподалеку отсюда наши истребители.

Сержант допела-таки про синий платочек.

Дуня Гультяева слушала артистов невнимательно, она все поглядывала на соседку. Та почувствовала ее пристальный взгляд, одернула под ремнем гимнастерку, поправила пилотку.

— Товарищ лейтенант, — не выдержала наконец морячка, — вас не посылали на прошлой неделе искать в море экипаж сбитого нашего штурмовика?

— Да не навеличивай ты меня по званию, зови просто Соней, — улыбнулась ей летчица. — Нет, на то задание летала Галя Прокофьева.

— Наш катер с ней тогда работал.

— Ну и как, нашли?

— Пилота подобрали, а стрелок-радист погиб.

— Ничего не поделаешь, милая, война… Погоди, Дуня, твое лицо я, кажется, тоже где-то видела. Ты откуда родом?

— Я из Чебоксар, чувашка по национальности.

— Ой, мамочка! Я же тоже тамошняя! Правда, я русская, но десятилетку в Чебоксарах кончала, оттуда в Энгельс, в аэроклуб уехала.

— Вы в какой школе учились?

— Да не «выкай» ты мне! Мы с тобой наверняка ровесницы. Училась я там в сто тринадцатой, железнодорожной, школе.

— А я в третьей, городской.

— Но мы непременно где-то встречались! У меня безошибочная память на лица!

— Таких скуластых там полным-полно…

— Не то, не то! Ты не выступала в тридцать восьмом году на городском смотре художественной самодеятельности?

— Ага. Я читала стихи на чувашском языке.

— Вот-вот! А ты еще сомневалась! Я даже вспомнила, что ты исполняла отрывок из поэмы «Магнит-гора» Педера Хузангая! Я ведь хорошо знаю чувашский!

От удивления Дуня растерялась. После неловкой заминки спросила:

— Вы тогда тоже участвовали в смотре?

— Разумеется. В ту пору я была балериной, — она улыбнулась своим воспоминаниям. — Танцевала с мальчишкой-одноклассником па-де-де из «Щелкунчика».

— А я в танцах до сих пор не разбираюсь. Потому вашего номера не запомнила, — честно призналась Гультяева.

Глава пятнадцатая

ХАРАКТЕР — КРЕМЕНЬ, ТОЛЬКО СЕРДЦЕ НЕ ЛЬДИНА

В артистки Дуняша даже втайне не стремилась. Понимала, что собой недостаточно пригожа, да и талантов особых в себе не обнаруживала. Выступление тогда на общегородском смотре было для нее просто комсомольским поручением, которое она сама себе же, считай, и дала. В программе их школьной самодеятельности недоставало национальных номеров. Вот и решила выступить.

По нескольку раз в день проговаривала текст перед зеркалом, следя за выражением лица, движением и рук и головы. Ушила и подогнала по своей фигуре женский чувашский наряд, бережно сохраненный в большом дубовом сундуке мамой. Та даже всплакнула, глядя на принаряженную дочь.

— Будто саму себя в молодости увидела, — сказала, утирая глаза косицей цветного платка.

Перед выходом на сцену Дуня поборола волнение, стихи прочитала громко, с выражением, ни разу не запнувшись. Жюри отметило ее номер грамотой.

Дел и хлопот у комсомольского секретаря школы хватало.

Прежде всего забота о росте рядов: чуваши, особенно девчата, неохотно вступали в комсомол.

— Тебе что, — говорили ей, — ты же наполовину русская. А мне отец запретил. Сказал, выгонит из дому…

Да и в самой комсомольской организации тиши да глади не было. Парни тайком пробовали самогон, девушки красили губы, бегали на танцульки.

Случались и вопиющие проступки. Заметила как-то секретарь, что от комсомолки, русской по национальности, табаком пованивает.

— Ты что, Валя, папиросничаешь?

— Нет-нет, что ты! Это папаня всю нашу избу насквозь просмолил, — испугалась та.

Но Дуню трудно было провести. Вскоре она застала курильщицу с поличным в закутке школьного двора.

И поставила вопрос о