Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Хочешь жить, умей с начальством ладить! — пьяно хохотнул он, пытаясь притянуть ее к себе.

Рука Веры взлетела сама собой.

— А под трибунал не желаешь? — зло скривился Данилов.

— На кой ляд я вам сдалась? — опомнившись, прошептала она. — Или мало баб в городе? Пойдите на улку — тотчас с потрохами схватят.

— Зачем мне куда-то ходить, когда вас у меня три десятка под рукой, — нехорошо усмехнулся Данилов. — Ты вот закочевряжишься, а другая сама прибежит. Небось в маршевую роту никому не хочется!

— Отпустите вы меня, товарищ старший лейтенант! Возьмите в ординарцы кого-нибудь другого…

— И для кого ты себя бережешь, девка? — не слушая ее, рассуждал Данилов. — Немец опять в наступление попер. Скоро все мы, и праведные и грешные, будем в одной яме. Так бери от жизни все, пока можешь. А то ведь умрешь и не попробуешь, — насмешливо прищурился он.

Вера уже совсем пришла в себя. Сказала зло:

— Ну вот что, товарищ старший лейтенант. Ноги моей больше у вас не будет! Хотите, на губу сажайте, хотите, отдавайте под трибунал!

Назавтра у комбата прибиралась девушка из другого огневого расчета.

Однажды ночью зенитчиц впервые разбудил пронзительный, леденящий душу вой сирен. Подгоняя друг друга на лестнице, они взлетели на крышу цеха, Небо расчертили желтые лучи прожекторов. Потом услышали зародившийся вверху тяжелый грозный гул.

Где-то на окраине Горького отрывисто затявкали пушки, прожекторные лучи растерянно заметались.

— Летят! — выдохнул кто-то из девушек. И тут же поодаль что-то ухнуло, затем еще и еще. Война, до сих пор казавшаяся далеким страшным призраком, пришла и сюда, в надежный тыл.

— Приготовились, девочки! — крикнула командир расчета, судорожно вращая ручки наводки.

— Вот он! Вот он! — завопила Вера, углядев в скрещении двух прожекторов сверкающую тушку самолета.

Пулеметная установка затряслась как в лихорадке, из всех своих четырех стволов ударив по вражеской машине. Воздух сразу прокис от удушливого запаха сгоревшего пороха.

Вера слезящимися глазами смотрела вверх, истово твердя про себя: «Господи, если ты только есть, помоги нам сбить его, проклятого! Помоги, господи!»

Но самолет не загорался и не падал, он метнулся в сторону и пропал во тьме. А к земле приближался какой-то свистящий звук. Вера еще не знала, что так свистит падающая близко авиабомба…

Совсем почти рядом, с треском разорвав темноту, вздыбился взрыв. «Ой, мамочка!» — успела тоскливо подумать Вера, ноги ее подломились, она рухнула на крышу и распласталась на холодном, влажном от росы бетоне. Все происходящее вокруг сразу стало отстраненным и безразличным…

— Что с тобой, Чернова? Тебя ранило? — затормошили ее. Она с трудом поднялась, машинально стала отряхивать мокрую гимнастерку.

— Испугалась…

— Расчет, к бою! — снова крикнула старшая.

И опять тряслись, как от злобы на неуязвимого врага, все четыре ствола «максима», заряжающие едва успевали менять коробки с лентами, грохотали близко и далеко взрывы, полосовали ночное небо лучи прожекторов…

Утром зенитчиков собрали у командира дивизиона. Стало известно, что в налете на Горький участвовало около пятидесяти фашистских самолетов, которые бомбили с высоты почти двух километров, так что пулеметные установки палили, как говорится, «в белый свет, как в копеечку» — на пределе дальности. И еще сообщили первую скорбную весть: от прямого попадания фугаски погиб весь расчет 37-миллиметрового зенитного автомата и вместе с ним командир батареи старший лейтенант Данилов. Говорили, что он заменил раненого наводчика и лично сбил один «юнкерс».

Узнав об этом, Вера сразу вспомнила свою стычку с комбатом, почувствовала, как рассеялась в душе долго угнетавшая ее гадливая неприязнь к Данилову. Может, вовсе не разгулявшейся похотью вызван был его хамский поступок, а предчувствием близкой смерти? Он и в самом деле что-то говорил об этом. И вызванное мысленно из небытия, лицо старшего лейтенанта уже не казалось ей самоуверенно-наглым. Вот ведь он не шлепнулся на крышу, не обхватил голову руками в паническом животном страхе…

Хоронили погибших зенитчиков в закрытых гробах, куда положили все, что удалось собрать. Проститься с героями приехал сам командир района ПВО генерал-майор Осипов. Он глуховатым от бессонницы голосом произнес речь, сказал, что жертвы не были напрасными: сбито несколько гитлеровских стервятников, а самое главное — удалось отстоять все важные оборонные объекты города, в том числе и автомобильный завод. Личному составу дивизиона генерал перед строем объявил благодарность.

С этой памятной ночи ввели круглосуточное боевое дежурство. Через две смены на третью заступал Верин взвод. Спали поочередно возле зенитных установок на дощатых лежаках, заворачиваясь в отсыревшие шинели. Сны были зыбкими и тревожными, пробуждались среди ночи с колотящимися сердцами. Мучило Чернову одно и то же наваждение: будто разверзается вдруг кровля литейного цеха, она падает в черный дымящийся провал, как в преисподнюю, летит с предсмертным воплем, и все никак не может достичь дна, и просыпается…

Еще шесть налетов совершила фашистская авиация на Горький, но уже на подступах к городу ее встречал массированный огонь противовоздушной обороны. Только отдельным самолетам удавалось прорваться к центру, да и эти второпях вываливали бомбы куда придется.

Глава одиннадцатая

И НА ВОЙНЕ БЫВАЮТ РАДОСТИ

В базу пришли засветло. Еще издали заметили на причале две фигуры: большую и маленькую. Анна Помешкина приняла и закрепила на палах швартовы. Алесик от нетерпения подпрыгивал на одном месте, радостно кричал:

— Тетичка Тоня, почта пришла! Вам есть письмишко!

Антонина Шестопал, забыв про стоящее на палубе начальство, сбежала на берег по незакрепленной сходне и почти вырвала из рук мальчишки треугольный конверт.

«Наконец-то!» — узнав корявый почерк брата, радостно охнула она и торопливо развернула письмо.

«Физкультпривет, сестренка! — размашисто озаглавил тетрадный лист Егор. — Прости, что долго не писал. Два месяца нянчил забинтованную правую руку, а корябать левой так и не научился…»

«Вот стервец, — беззлобно подумала Антонина, — не мог продиктовать кому-нибудь. И мне крови попортил, и отцу седины добавил». Война застала брата на Северном флоте. Егор отслужил к тому времени два года матросом, собирался летом сорок первого заявиться домой в отпуск. Но так и не дождались его на побывку ни отец с мачехой, ни соседская девочка Лидка, которая давно сохла по Егору.

«…А жировал я на госпитальных харчах в Вологде. Хороший городишко, такой же деревянный, как наша Дубовка, только поболе разов в несколько. Кроме руки, у меня все остальное цело, потому на койке не залеживался, даже приволокнулся маненько за одной молодайкой-санитарочкой. Только ты, Тоньча, не выдавай меня Лидухе. Да и не было ничего такого, хиханьки одни. Как ты сама-то живешь-можешь? В офицеры еще не выбилась? Ты у нас шустрая,