Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

Он говорил спокойно, но в голосе звенела усталость человека, который произносил эту фразу сотни раз – и не всем успевал объяснить.

Мама медленно выдохнула – длинно, тяжело, как будто воздух уходил навсегда.

– У меня бензина почти нет, – сказала она тихо. – Я не знаю, мы доедем ли вообще.

Настя посмотрела на неё – и увидела не страх. Увидела усталость. И какое-то детское желание просто лечь и больше не вставать. Но нельзя было.

– Поехали хоть куда-нибудь, – сказала Настя. Слова звучали спокойно. Но внутри всё дрожало. – Мы потом решим, что делать дальше.

Мама кивнула, и они повернули к зданию, где она работала. Это было знакомое место, двухэтажная советская постройка напротив роддома, до войны ничем не примечательная, с матовыми стеклянными дверями, «усталым» линолеумом и запахом бумаги.

Когда подъехали, город уже был другим: темнота будто стояла дымовой стеной, огонь отражался в лужах, дома казались выгоревшими изнутри. Они выскочили из машины почти бегом. Папа должен был подъехать следом – совсем близко, на расстоянии одного поворота – и поэтому никто даже не думал, что можно потерять его в этом движении, в этой темноте, в этом звуке, похожем на далёкий ветер, который на самом деле был разрывами.

Настя держала дочь одной рукой, другую сжимала на переноске с котом; мама шла впереди и торопила их движением тела, в котором чувствовалась одна мысль: быстрее.

Только они успели подняться на второй этаж и закрыть за собой дверь, как снаружи раздался удар – плотный, глухой, будто в здание ударили огромным кулаком. Стёкла во всём коридоре треснули одновременно, сквозняк ворвался внутрь, холодный и острый, как лезвие, и помещение сразу стало сырым, неуютным.

Мама закрыла дверь плечом, не потому что это могло что-то изменить, а потому что это было единственное действие, которое оставалось под контролем. Они перебрались в коридор – дальше от окон, под бетонную перемычку. Там было безопаснее. Или, по крайней мере, так хотелось думать.

Мама принесла два старых офисных стула, поставила рядом, и они с Настей расположились там. Девочка сидела у матери на руках, завернутая в плед, и дышала часто, как после долгого бега; коты кричали в переносках, требуя свободы, но выпускать их было нельзя – всё вокруг было открыто, выбито, и любой из них мог исчезнуть в этой чёрной пустоте.

Снаружи долго ещё грохотало. Железную дверь трясло так, будто кто-то снаружи снова и снова дергал её изо всех сил. Настя не запомнила, как закрывала глаза. Она просто проснулась в какой-то момент уже сидя, не чувствуя ни рук, ни спины, только тяжесть дочери у груди и ту самую тьму, которая не уходила до конца, даже когда небо за окнами чуть посветлело.

Утро не пришло – просто стало немного светлее. Мама встала первой и подошла к двери. Настя хотела что-то сказать – предостеречь, удержать, попросить подождать папу, но слова не успели собраться. Мама открыла дверь, и в комнату ворвался холодный воздух с запахом пепла. Машина стояла там же, где была, но все её стекла были выбиты, и внутри лежали крупные блестящие осколки.

– На этом мы никуда не поедем, – сказала мама. Голос её звучал очень спокойно, почти ровно, но это спокойствие было не от силы – от истощения.

Настя сжала пальцы в кулак, почувствовала, как ногти впиваются в кожу.

– Если бы у меня были права… если бы я умела водить… я бы всё равно попыталась ехать, – произнесла она негромко, без упрёка, просто называя то, что есть.

– Нет, – ответила мама. – Это здание советское, оно крепкое. Мы переждём здесь.

Но пережидать было нечего. Здесь не было ни воды, ни еды. И главное – никто не знал, где папа.

Ясность пришла не сразу; сначала было просто ожидание, что он должен вот-вот войти, открыть дверь, сказать что-то своё обычное, будничное, но минута тянулась за минутой, и ожидание превращалось в тягучее молчание, и от этого молчания становилось трудно дышать.

На первом этаже вдруг послышались шаги. Там оказалась женщина – хозяйка помещений внизу. Она впустила их, не задавая вопросов, так, будто всё это было не больше, чем обычный плохой день.

– Здесь теплее, – сказала она, доставая старое раскладное кресло. – Хотя бы стены целые, а кресло себе заберёте.

Они поблагодарили хозяйку и поднялись к себе, разложили кресло, постелили одеяло, выпустили котов, закрыли двери. За стеной всё ещё гремели одиночные разрывы – редкие, но оттого страшнее.

Вечером, когда стало чуть тише, Настя впервые позволила себе не держать эмоций. Мама уснула, выдохнув в сон так глубоко, словно организм сам отключил её, чтобы хоть на час не слышать войны. Коты притихли, дочка дремала у Насти на груди – тёплая, удивительно спокойная в этот час.

Тишина была натянутой, как струна. И в эту тишину прилетел первый снаряд.

Он вошёл в стену – без звука в начале, только с толчком воздуха, который ударил по телу. Снаряд прошёл по комнате, почти не задевая их – огненная линия, пересекающая тьму, и выбил стену с противоположной стороны. Всё вокруг посыпалось – штукатурка, стекло, порошащаяся пыль, холод. Настя не сразу поняла, что произошло. Только почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

– Мама… – сказала она хрипло. – Снаряд.

Мать вскочила – и сразу поняла.

Они начали отступать дальше, к углу, к той части помещения, где бетон выглядел тяжелее, надёжнее. Настя оглянулась – двух мамулиных котов нашли под столом, они теснились друг к другу. А её кота – не было.

– Он, наверное, спрятался, – прошептала Настя, но голос дрогнул.

И в этот момент прилетел второй снаряд – точно по той же траектории. Будто кто-то повторял выстрел, как вздох. Огненный язык пролетел прямо по линии, где они были минуту назад. Воздух снова ударил волной, стены дрогнули, и помещение на секунду стало светлым – ярко-огненно-белым – перед тем как погрузиться обратно во тьму.

Было страшно. Настолько, что страх перестал иметь форму. Не было ни мыслей, ни слов – только движение.

Снаружи послышалось, как осыпается лестница.

– Другой выход есть? – спросила Настя.

– Нет, – ответила мама. – Здесь он один.

– Тогда… будем прыгать? – голос Насти был тихим, но ясным.

Мама искала котов, перебирая ящики, тёмные углы, будто время не имело значения.

– Мама! – Настя впервые подняла голос. – Если сейчас не выйдем, не выйдем вообще!

Она взяла дочь, прижала так крепко, что у той почти не осталось пространства для дыхания.