Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

И все же до сих пор жалею, что не рассказал эту короткую историю старому рабочему и его внуку в трамвае. Может, они знают про Алешу. Должны знать! Ведь судьба Алексея Грунина есть продолжение большой и славной судьбы старого большевика с Красной Пресни.

———

ПО ВРАЖЬИМ ТРОПАМ

Рассказ разведчика старшего сержанта В. Мирошникова

Медленно угасает апрельский день. Я и мой старый приятель Володя Трипецкий лежим на мягкой весенней траве, смотрим в темнеющее небо и мечтаем.

Незаметно для себя я начинаю рассказывать свою боевую биографию, хотя моему приятелю она давным-давно известна. Один за другим к нам подходят разведчики. Нескладен и нестроен мой рассказ. Но меня слушают со вниманием.

Мои новые друзья

Я уезжал на фронт. Утром выгрузились в Курске. Город пылал после бомбежек. Где-то недалеко, на линии, горел вагон с винтовочными патронами. Оттуда раздавались сухие разрывы и взлетали кверху снопы искр. На меня повеяло незнакомым, но уже тревожным запахом войны.

До фронта было еще далеко. К тому времени наши войска, отбив наступление немцев на Курской дуге, сами перешли в наступление, заняли Орел, Сумы и неудержимо двигались к Днепру.

От Курска до Днепра я прошел пешком и впервые узнал, что такое марш. Просоленная гимнастерка торбой висела на мне и терла мокрое тело. За Днепром меня вызвал командир роты старший лейтенант Соколов. Заставил разуться, посмотрел на мои ноги — в порядке.

Потом окинул меня оценивающим взглядом, толкнул упругим кулаком в грудь, улыбнулся и вымолвил торжествующе:

— Подойдет!

Я мог тогда только догадываться, что этим коротким, отрывистым, как выстрел, словом определена моя судьба. Соколов был командиром разведроты. Он провел меня в небольшую хату и, уходя, сказал:

— Вот ваши новые друзья, знакомьтесь!.. Сегодня ночью пойдете с ними в поиск.

Я не знал в то время этого слова — «поиск». Однако смутная догадка немножко напугала и обрадовала меня.

В комнате было трое солдат. Они чистили автоматы, снаряжали диски, завинчивали запалы в «лимонки», один, самый пожилой, примерял маскировочный халат. Он первым заметил меня. Быстро подошел, окинул всего пронизывающим взглядом и бросил то ли с презрением, то ли с сожалением:

— Новичок?

Потом, постояв с минуту, добавил:

— Ну что ж, будем знакомы — Бобровский... Петр Бобровский, — повторил он и — к друзьям: — Чего ж вы не подходите к новому товарищу?..

Я был уверен, что Бобровский и есть командир отделения. Однако ошибся. Низкорослый, коренастый казах, завинчивавший запал в гранату, тщательно вытер руки холстинкой, подошел ко мне и произнес с резким акцентом:

— Сержант Догбаев — командир отделения!

А третий отрекомендовался коротко:

— Вяткин!

Глухая ночь, автомат, граната

Через час я уже знал, откуда кто родом.

Приближалась ночь. У нас было все готово к поиску.

Ночь была лунная. Бобровский то и дело посматривал на мигающие звезды и недовольно ворчал:

— Вот, чертовщина, опять светло, хотя бы одно облачко. И лунища — дьявол ее вынес на нашу шею...

Он шел, по-медвежьи переваливаясь с ноги на ногу, и разговаривал сам с собою:

— Глухая, темная ночь, автомат, граната — вот что надо разведчику.

Мы шли молча. Мне вообще не о чем было говорить — новичок. Иди и слушай, что говорят старые разведчики. Я инстинктивно держался поближе к Бобровскому. Этот пожилой, кряжистый сибиряк своей медленной уверенной походкой, степенным словом с первых минут внушил к себе доверие. Мне казалось, что он никогда не может сделать необдуманного шага. И то, что он все время покрикивал на отчаянного Семена Вяткина и других разведчиков, еще больше поднимало его в моих глазах. Мне было непонятно, почему не он наш командир, а молчаливый и угрюмоватый Догбаев. И я признался в этом шедшему впереди меня Бобровскому. Тот остановился, изумленно вскинул на меня свои большие черные глаза:

— Ты еще ничего не знаешь, Мирошников: Догбаев — лучший командир. А я горяч. Погубить могу все дело...

Я не верил Петру. Только спустя много дней убедился, что он говорил правду...

Впереди, в километре от нас, на фоне неба темной громадой маячила высота 244,5. Оттуда то и дело вылетали и рвали ткань ночи пунктиры трассирующих пуль. Это вел наобум огонь немецкий пулеметчик. Вот его-то мы и должны были захватить. Нас было семь человек. Вел группу лейтенант Дешин. Высокий и сутуловатый, он часто останавливался и вновь объяснял задачу. Я и еще два разведчика должны поддерживать огнем группу захвата, в которую входили сам лейтенант, Бобровский и Семен Вяткин.

В полночь прошли передовую линию. Я невольно оглянулся назад. Там, внизу, мчал к морю свои серебристые волны Днепр.

Мы поползли. Я следил за Бобровским и Вяткиным. Они ползли по-кошачьи, ловко и быстро. Я старался не отставать от них, но удавалось мне это с великим трудом. Неумолимо тяжел был автомат, терли бока, попадали под живот и мешали ползти гранаты. Нестерпимо жег глаза попадавший в них соленый пот. От перенапряжения мелко дрожали мышцы.

С пронзительным свистом рядом с нами взвилась в воздух ярко-белая ракета. На миг стало светло как днем. Мы застыли в неподвижности. Где-то над самым ухом загремел пулемет. Пули по-пчелиному пропели над нами, и вдруг опять все стихло.

Разведчики лежали не шевелясь. Время тянулось мучительно долго. В висках моих буйно клокотала кровь. Не выдержав, я оторвал от горькой травы голову и... не увидел своих товарищей.

Я чуть не крикнул от горя. Собрав все силы, пополз вперед, забыв обо всем на свете. А потом события стали развертываться с головокружительной быстротой. На мгновение перед моими глазами выросла широченная фигура Петра Бобровского. Взмахнув рукой, он коршуном опустился на что-то невидимое мне. В ту же секунду раздался короткий, нечеловеческий крик.

Пока я опомнился, Семен Вяткин и Бобровский уже тащили за руки прямо на меня здоровенного, перепуганного насмерть немца. Во рту у него торчал кляп.

— Прикрывай нас! — на ходу и, как мне показалось, зло крикнул Бобровский, заметив меня. Я открыл огонь. В это время мимо меня пробежал с немецким пулеметом лейтенант