Позывные с берегов Великой - Николай Виссарионович Масолов

Снова пытки, муки,　

Снова пальцев хруст.

И опять ни звука　

Из девичьих уст[17].　

Николая Семеновича Козловского Зассе встретил целой тирадой:　

— Ты, Козловский, есть старый вояка. Мы знаем, что ты был красный солдат. То было давно, и вы, русские, воевали между собой — красные, зеленые, белые. Я закрываю на это глаза. Но сейчас ты пошел против великой Германии. Тебе надлежит принять кугель — пуля по-вашему. Но добрый друг твой — господин Дембский говорил, что ты прилежный крестьянин, добросовестный строитель и виноват лишь в том, что стал помогать непутевому сыну. Он сейчас у нас, был ранен, его лечат немецкие врачи. Если хочешь, чтобы сын был жив, если хочешь работать на собственной земле, дарованной вам фюрером, скажи, кто научил сына идти за линию фронта, где прячется этот человек.　

Зассе говорил выспренно, делая плавные жесты руками в такт словам, явно любуясь собою. Козловский стоял молча, наклонив голову, а когда Зассе окончил свою речь, выпрямился и твердо ответил:　

— Зря ты, господин комендант, языком чесал. Дембский не мой друг, а мерзавец и твой холуй. Землю же нам дала Советская власть, а не твой паршивый фюрер. — При этих словах Зассе подскочил к Козловскому в ударил его массивным пресс-папье по голове. Николай Семенович качнулся, но удержался на ногах, вытер рукой кровь с разбитого лица, глубоким, сильным голосом продолжал: — Это твои выкормыши упыри и ублюдки, а мой Сашок был настоящим человеком и погиб геройски. Это я его научил бить вас, гитлеровских недоносков!..　

С того часа Козловского истязали ежедневно…　

12 декабря 1942 года подпольщиков казнили.　

О последнем часе руководителя островского молодежно-комсомольского подполья сохранилось несколько версий. Сошлемся на наиболее достоверную. Очевидец казни Клавдии Назаровой Виктор Иванович Федоров, подполковник запаса, проживающий ныне в Ленинграде, свидетельствует:　

«День тот был морозный. Мы, несколько подростков лет тринадцати — пятнадцати, мостили булыжником мостовую вблизи площади. На ней стояла свежевытесанная виселица. Кого казнить будут, никто не знал. Перед этим на днях фашисты казнили двух партизан. Неожиданно на площади появилось много гитлеровцев в касках и с бляхами на груди. Они погнали нас и всех, кто был на базаре, к виселице. Сразу же к ней подъехала крытая грузовая машина. В девушке, на которую набрасывали петлю, я узнал нашу пионервожатую Клашу Назарову. Она рванулась из кузова, что-то говоря. Хорошо слышал слова «город», «прощай». Палач ударил Клаву, но она еще успела крикнуть: «Красная Армия придет!» Все мы стояли как окаменелые…»　

Мужественно приняла смерть и боевая подруга Назаровой — Аня Иванова. До последней минуты девушки держались за руки. Крикнуть прощальное слово Ане не удалось — ледяная петля захлестнула шею.　

Немного поодаль от толпы, согнанной на казнь, стояла хорошо одетая девушка. Лицо ее было закрыто мягким пуховым платком.　

Когда в морозном воздухе прозвучали последние слова Клавы, девушка на какой-то миг сникла, но, услышав за собой шаги, мгновенно выпрямилась.　

— Любуешься, красотка? Со всеми вами так будет. — Говоривший был навеселе, он нахально оглядел собеседницу с головы до ног.　

— Со мной такого не случится, господин обер-лейтенант, — по-немецки ответила девушка.　

— О, прошу прощения, фрейлейн…　

— Фрейлейн Байгер, — с достоинством добавила незнакомка. Скинув платок с головы, она снисходительно посмотрела на загулявшего обера. — Сразу видно, что вы проезжий. То-то я вас не встречала у нас в комендатуре.　

— Опять эта Байгер офицерика подхватила, — с неприязнью заметила стоявшая неподалеку пожилая женщина. — И в такой день… И впрямь: рыбак рыбака видит издалека.　

Не успели люди разойтись с места казни, как по площади к цепному мосту двинулась устрашающая процессия. Так распорядился полковник Зассе. Под усиленным конвоем на санях везли связанных родителей Саши Козловского, Костю Дмитриева и Николая Михайлова. Белые лошади, конвоиры в белом, впереди палач в саване с петлей в руке. Шарахались в сторону люди. Кто посмелее, останавливались, снимали шапки. В Острове многие знали и уважали Николая Семеновича Козловского.　

Миновав цепной мост, процессия направилась за город по полевой дороге к берегу Великой… Ногино. Полицай, идущий рядом с санями, на которых восседал офицер-гестаповец, сделал знак. Все остановились у дома Козловских. В окне мелькнуло испуганное лицо Маргариты. Девушка выбежала во двор в одном платье, бросилась к саням:　

— Папка!　

— Швайген! — грубо оттолкнул Маргариту в снег солдат-конвоир.　

В сани к Надежде Дмитриевне прыгнул десятилетний Вова Яковлев, ее крестный сын. Он давно бежал сбоку:　

— Крестная, вставай, я тебя спрячу!　

Удар приклада вышиб мальчонку из саней. На слегах недостроенного сарая палач ловко прикрепил петли. Первой повесили потерявшую сознание Надежду Дмитриевну. Когда надевали петлю на связанного Николая Семеновича, фельдфебель — старший конвоя подошел с фотоаппаратом вплотную, чтобы получше снять момент казни.　

— Получай, паскуда! — крикнул Козловский и ударил гитлеровца ногой в челюсть.　

Снимок у фельдфебеля не получился — пришлось выплевывать выбитые зубы… Процессия двинулась в деревню Радобжа.　

Николаю Михайлову и Константину Дмитриеву перед смертью была уготована еще одна пытка. Их заставили смотреть на казнь Назаровой, Ивановой и Козловских. Вдруг дрогнут — попросят пощады, расскажут, цепляясь за жизнь, то, что не выдали их товарищи. Но радобжинские комсомольцы произнесли лишь по два слова перед смертью:　

— Прощай, Коля!　

— Прощай, Костя!　

Весь вечер 12 ноября в Острове падал снег. Ночью в лунном свете, окутавшем площадь, снежинки на телах повешенных искрились каким-то фосфорическим светом. Солдаты, охранявшие виселицу, боялись приблизиться к ней, вздрагивали при каждом шорохе и повторяли: «Гот мит унс» («Бог с нами»).　

Не спали в эту ночь и члены подпольного штаба. Они понимали, что бессильны были что-либо сделать для спасения товарищей. Не находил себе покоя Лева Судаков:　

— Я должен был быть рядом с Клавой. Крикнуть ей ободряющее слово. Наконец, застрелить палача.　

— И Клаву не спас бы и себя погубил, да и нас тоже. Нет, Лева, — убеждала его Мила Филиппова, — так нельзя. Лучшая память о погибших наших товарищах — это про должать общее дело, помнить всегда и везде, что мы — отряд Красной Армии, действующий в тылу врага. Действующий, Лева! Сегодня, завтра, послезавтра, до победы.　

Не спала в своей комнатке Зоя Круглова. При свете керосиновой лампы она писала. Как удивилась бы женщина, так плохо отозвавшаяся о Байгер утром на площади, если бы увидела эти записи! Зоя зашифровывала для передачи советскому командованию важные сведения о передвижении танковых войск. Их она почерпнула на документов, находящихся в сумке загулявшего обер-лейтенанта, которого вечером проводила к поезду.　

С помощью предателей враг нанес