Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

питерскими номерами плавно вкатились во двор и остановились у крыльца. Дверь второй открылась. Губернатор Петербурга Александр Беглов вышел один, прищурился от солнца, сразу пошёл к встречающим.

Крепкое рукопожатие с Гарцевым вышло долгим: двое мужчин, будто проверяли друг друга на прочность, и в этом молчаливом пожатии было всё.

– Держимся?

– Держимся.

Потом Беглов коротко, почти по-военному кивнул Пикалёву; тот ответил тем же: они уже неделю созванивались, согласовывая каждую плитку в больницах и школах.

Гарцев сделал шаг к дверям:

– Александр Дмитриевич, прошу.

Беглов кивнул и пошёл первым. За ним – Гарцев, Пикалёв, Настя, а также съёмочная группа телевизионщиков и сопровождение. Под ногами хрустела свежая крошка асфальта, в лицо бил горячий ветер, и пахло краской, хлоркой и чем-то живым, будто здание выдохнуло и впервые за долгие годы расправило плечи.

В фойе их встретили белые халаты, выстроившиеся вдоль новых стен – на самом деле, конечно, люди в них – работники больницы. Улыбки были широкие, почти до слёз, но глаза оставались серьёзными. Беглов прошёл по ряду, пожимал руки, говорил «спасибо».

Потому что знал, что за каждой улыбкой стоит март 2022-го, когда эта больница была едва ли не единственной живой точкой в мёртвом городе.

Тогда, в марте, больница интенсивного лечения не умерла, хотя и должна была.

Снаряды ложились рядом, стены ходили ходуном, стёкла вылетали целыми рамами и падали вниз серебряными водопадами. Но двери оставались открыты. День и ночь. Сквозь этот проём валили люди: кто на своих ногах, кто на носилках, кто просто полз. Кровь оставляла длинные тёмные следы на полу, и их не успевали вытирать – новые раненые шли по тем же дорожкам.

Коридоры были забиты так плотно, что каталки приходилось проталкивать боком. В какой-то момент места не осталось совсем. В малой операционной вынесли столы, занавесили окна чёрной плёнкой и начали складывать туда мёртвых. Тела лежали ряд к ряду, иногда до потолка. Холодильников не хватало, и запах стоял такой, что даже самые стойкие зажимали нос рукавом.

Генератор жил своей жизнью: включался только когда в операционной начинали резать. Остальное время – темнота. Свет был роскошью. С двух до четырёх ночи – единственное окно, когда можно было упасть на пол в ординаторской и закрыть глаза. Многие спали прямо в ковидных костюмах, потому что раздеться – значит, замёрзнуть насмерть. В операционных температура падала до –11о. Стёкла выбиты, ветер гуляет. Пальцы на ногах чернели, потом отваливались. Девочки-медсёстры отрезали друг другу обмороженные фаланги, чтобы гангрена не пошла выше.

Ели, что приходилось. На весь оперблок – мешок макарон и мешок сырого лука. Готовить не получалось: как только заканчивалась последняя операция, генератор выключали «на экономию». Лук грызли прямо так, до слёз. Макароны варили на маленькой плитке в подвале, когда удавалось выкроить пять минут и бензин.

Когда начинался прилёт, свет гас, и в операционной становилось темно, как в могиле. Люди падали на колени рядом со столом, поднимали руки над открытой грудной клеткой или распоротым животом пациента – чтобы осколки, если пробьют потолок, попали в них, а не в рану. Секунды становились вечностью – и тянулись невообразимо долго.

Город горел, но к БИЛе всё равно шли. Через развалины, через прилёты, через собственный страх. Больница стала последним маяком, и маяк этот светил скупо: короткими вспышками фонариков над операционными столами, дрожащим светом генератора, который включали только, когда резали.

Самое страшное было устоять, не впасть в уныние. Каждый день кто-то не выходил на смену: уводили детей, прятали родителей, просто не могли встать с пола после очередной ночи. В итоге осталось одиннадцать человек на весь оперблок. Одиннадцать против целого ада.

А потом пришло девятое марта. Вечером двери распахнулись настежь, и в больницу ввалилась вереница каталок и носилок. ВСУ ударили по городскому роддому. Беременные, раненые, кричащие от боли и страха. Кто-то уже рожал прямо в коридоре. Хирурги, которые никогда не принимали роды, вдруг стали акушерами. В операционной пахло кровью, йодом и страхом.

Среди них привезли и Лиду.

Ей было пятьдесят четыре года, тридцать из них – в травматологии, последние годы – в роддоме. Лида лежала на каталке, хрипло дышала, будто воздух резал лёгкие изнутри. Кто-то из врачей попытался поднять её руку – та висела бессильно, как тряпичная. Пальцы были перебиты, почерневшие, сломанные под неестественными углами. Но даже так она пыталась встать.

– Лида, лежать, – сказал хирург, придерживая её за плечо. Она не ответила. Просто смотрела в потолок, будто заново вспоминала, что это – мир живых.

В подвале роддома, куда загоняли медиков и раненых, ещё пахло хлоркой, кровью и дымом. Родильные столы были раскурочены взрывом, окна выбиты, и ветер свистел в коридорах. Женщины кричали от боли и страха; некоторые рожали на полу, среди стекла и пыли; кто-то уже не кричал – просто дышал коротко, машинально, пока хватало сил.

Лида была в той смене. Она помогала вытаскивать беременных из-под завалов – голыми руками, отбивая пальцы о камень и металлические куски перекрытий. У одной женщины – крестницы Лиды – ноги были посечены осколками; крови было так много, что казалось, она растекается по полу живой рекой. Девочку знали все – добрая, тихая, чуть рассеянная.

Лида отрезала ей фаланги пальцев – аккуратно, быстро, без возможности колебаться. Иначе – гангрена. Иначе – смерть. Крестница плакала, но выдыхала только одно:

– Моя дочечка… только бы моя дочечка…

И через неделю она родила прекрасную девочку. Маленькую, крошечную. Они назвали её Верой.

Но до этого – был подвал.

Скрип ржавых петель. Лиду втолкнули так сильно, что она споткнулась, упала на колени; разорванный халат задрался, обнажив синяки на бёдрах. Руки в крови – чужой и своей, лицо в серой пыли, волосы прилипли ко лбу.

– Где морфий? – хриплый голос резанул по воздуху. – Где морфий, шлюха?

Она не ответила. Только сжала губы так, что побелели уголки рта. Здесь слова были лишними: всё давно решено.

Её рывком подняли за ворот халата и бросили на старый стул, ножки которого скрипнули по бетону. Перед ней встал тот, что был выше остальных. Балаклава закрывала лицо, но глаза – светлые, пустые, без зрачков почти – смотрели прямо. На плече черно-красная нашивка с трезубцем и волчьим крюком. От этой нашивки по коже бежал холод, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника.

Он не спешил. Медленно открыл металлическую коробку, лежавшую на ящике. Достал паяльник. Включил в розетку. Спираль медленно раскалилась – сначала тускло-красная, потом оранжевая, потом белая, как маленькое солнце.

Тишина в подвале