Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

– Последний шанс, – сказал он почти буднично, будто предлагал чаю.

Лида подняла голову. Глаза сухие, без слёз. В них не было ни страха, ни мольбы – только усталость. Она посмотрела прямо в прорези балаклавы и тихо, но так, что услышали все трое, произнесла:

– У… детей… операции… без анестезии…

Слова выходили тяжело, медленно, будто каждое вырывалось с кровью:

– Морфий… им…

Она не просила. Она объясняла. Как объясняют ребёнку, почему нельзя. Как объясняют умирающему, что надо ещё немного, ещё чуть-чуть потерпеть.

Он помолчал мгновение, потом коротко кивнул – сам себе. Паяльник коснулся пальца. Кожа зашипела, лопнула, запах горелой плоти ударил в лицо, как пощёчина. Боль была такой чистой, такой абсолютной, что Лида даже не успела закричать – воздух просто вышибло из лёгких. Вторая вспышка, третья, четвёртая… Мир сузился до раскалённой точки, потом разорвался чёрным. Голова ударилась о бетон, и всё исчезло.

Очнулась она в холоде и полной темноте. Лежала на металлическом столе, под простынёй, пропитанной чужой кровью. Вокруг – ровные ряды тел, лица, накрытые тканью. Морг. Она уже была среди них.

Лида не шевелилась. Слышала, как скрипнула дверь, как кто-то вошёл, тяжело дыша. Луч фонарика дрожал по стенам, скользил по мёртвым, по её лицу. Остановился.

– Господи Иисусе… – голос санитара сорвался. Он подбежал, откинул простыню, пальцы в перчатке прижались к шее – искали пульс. Веки Лиды дрогнули.

– Живая… живая Лидочка… – прошептал он, и в голосе его было столько потрясения, будто он сам только что вернулся с того света.

Он подхватил её – лёгкую, как пёрышко, – и потащил к каталке. Колёса загремели по бетону. Он катил её наверх, в коридор, где ещё горел свет, где ещё пахло йодом и надеждой, где ещё были живые руки. Катил и повторял, как молитву:

– Держись, сестра… держись…

И Лида держалась. Как всегда держалась.

Она выжила – но сон больше никогда не приходил к ней мирно. После того подвала, после паяльника, после того, как санитар вытащил её из морга, каждая ночь становилась возвращением туда. Она засыпала только под укол.

Коллеги – такие же вымотанные, как она – кололи ей седативные тихо, без слов, как делают людям, у которых больше нет сил бороться даже со сном. Но даже под седативным сны прорывались, как осколки через стену.

Иногда ей казалось, что она снова лежит среди тел – холодных, неподвижных – и слышит, как скрипит тележка, на которой её везут дальше, вглубь. Иногда вспыхивал запах – тот же, что в подвале: палёная кожа, металл, кровь. Иногда в темноте ей мерещился силуэт в балаклаве, и она просыпалась, цепляясь пальцами за край койки, будто падала.

И кошмары эти преследовали её и в БИЛе. Даже тогда, когда казалось – хуже уже быть не может.

Вэсэушники появлялись постоянно. Не стеснённо, не осторожно. Будто это была не больница, а склад, из которого можно было что-нибудь стащить. Они просто входили – в коридоры, палаты, приёмники. Лица закрыты балаклавами, руки на оружии. Никто из врачей не хотел с ними говорить – не из-за смелости, а из-за страха слишком простого: скажешь не то – и пропадёшь между этажей, как пропадали многие.

Иногда они спрашивали у медсестёр нелепое:

– Эй, бабы… это какой город? Где мы? Это… Донецк?

И медсёстры смотрели в эти глаза, блестящие, нечеловеческие. Отвечать не хотелось. Но молчать было страшнее.

– Мариуполь… – тихо говорили они.

А внутри всё проваливалось. Потому что человек, который не знает, где он, но при этом несёт автомат и смотрит на тебя через затуманенные зрачки – страшнее, чем бомба. Врачи быстро поняли: большинство приходили «под чем-то». «Слишком под чем-то».

На полу под ногами валялись пустые ампулы, шприцы, упаковки. Не десятки – сотни. Они хрустели под ботинками, как сухой лёд. Их было так много, что санитар трижды пытался собрать – и трижды бросал, потому что смысла не было. Каждое утро их становилось ещё больше.

ВСУ засели в БИЛе 25 февраля и покинули его только 15 марта. Двадцать дней и ночей больница была оккупирована.

Иногда они занимали операционные. Иногда – женские палаты. Иногда – детское отделение, где ещё пахло сладкой аптечной присыпкой. Они спали на каталках, переворачивали тумбочки в поисках лекарств, смеялись громко, будто не понимали, что под ними – город, где люди умирали от их же миномётов.

Они забирали медицинские машины – те самые, что были оснащены реанимационным оборудованием, с кислородом, дефибрилляторами, аптечками, с тем, что в мирное время называют «шансом». Делали это буднично, почти равнодушно, как будто брали не машину скорой помощи, а обычный транспорт, который стоял не там, где стоило бы. Они не спасали своих – они спасали только себя. Врачи и водители стояли во дворе и молча смотрели вслед уезжающему реанимобилю, понимая, что ещё один человек сегодня просто не доедет до больницы. Потому что машина больше не их. Потому что на такой войне автомобиль – это не средство лечения, а средство побега, и кому он достанется, тот и будет жить.

Но самое страшное было не в этом. Настоящий ужас начинался там, где слышался короткий гудок и спокойный, почти деловой голос говорил в трубке:

– Приморский бульвар, восемнадцать. Девочка при смерти. Срочно.

Лида каждый раз вздрагивала, будто кто-то дёргал за обожжённые нервы. Она стояла у двери гаража, опираясь на стену перебинтованными, едва слушающимися пальцами, и смотрела, как ребята собираются на выезд. У фельдшера тряслись руки, водитель проверял аптечку уже в третий раз – просто чтобы не думать.

– Лид, ну что ты… мы быстро, – пытался улыбнуться Сашка, молодой врач, светлоглазый.

– «Быстро…» – горько выдохнула она. – Только вы возвращайтесь. Пожалуйста.

Они ехали без бронежилетов, без оружия – только белая машина, красный крест и привычка спасать людей. Эти трое верили, что вызов настоящий. Лида уже не верила – но не имела права сказать.

Она лишь поправила на плече Сашки ремень сумки и шепнула:

– Если что-то не так – не геройствуйте. Возвращайтесь.

Сашка кивнул, но глаза у него были упрямыми. Машина тронулась, и Лида смотрела ей вслед, пока мигалка не исчезла за поворотом.

«Скорая» остановилась у подъезда. Вроде бы всё тихо. Пустой двор. Закрытые окна. Только ветер гоняет пыль.

– Вызывали? – крикнул фельдшер.

Ответа не последовало.

Водитель вышел чуть вперёд, держа наготове фонарь, будто он мог защитить.

– Где девочка? Мы медики!

Именно в этот момент от стены отделилась тень.

Потом – ещё одна.

И