Немчик - Тико Кипиани

Андрейка рос атлетически сложенным мальчиком. За исключением слабого зрения и альбинизма, в физическом плане он ничем не отличался от сверстников, а в чём-то даже превосходил их.

Родные сёстры Андрейки и его двоюродный брат Сёма любили его и всегда становились на его защиту. Андрейку также поддерживали бабка Биджика и соседка Настёна, которые нянчили его с пелёнок.

Был у Андрейки и ещё один серьёзный защитник: директор школы Семён Степанович. Он видел в мальчике огромный потенциал и считал своим долгом помогать ему. Семён Степанович научил Андрейку играть в шахматы, и тот за короткое время достиг невероятного мастерства, начав обыгрывать директора, который считался в округе непревзойдённым игроком. «Научил на свою голову!» — шутил Семён Степанович. Иными словами, у Андрейки был свой круг людей, которые любили и поддерживали его. Что касается Петра, тот всегда был суров с мальчиком, хотя руку на него никогда не поднимал. Впрочем, сельские мужики редко проявляют сентиментальность в общении с сыновьями.

К десятому классу Андрейка вымахал в красивого, ладного парня, и, хотя он был младше одноклассников на целых три года, ростом и статью от них не отличался. Его всегда белая кожа и белые волосы, а также несвойственные для сельских ребят манеры придавали ему особый шарм, и девочкам в классе он очень нравился, хотя ни одна из них не призналась бы себе в этом: влюбиться в малолетку было стыдно. Особенно сохла по Андрейке Лиза Филиппова, дочь портнихи, той самой, которую когда-то отверг Пётр. Крупная, дородная девица проявляла свои симпатии, постоянно толкая и задирая Андрейку. А он не понимал, почему она так себя ведёт, и старался быть с ней таким же галантным, как и с другими.

Андрейка был начитанным и не по годам эрудированным. Он давно освоил школьную программу, но директор уговорил его больше не перескакивать через классы, так как не знал, в какое учебное заведение можно пристроить столь юное дарование. «Окончишь школу в пятнадцать — сможешь сразу поступить в техникум, а потом и в институт», — предложил директор Андрейке, и тот согласился.

Немецкий язык давался Андрейке особенно хорошо. Когда он декламировал «Лесного царя» Гёте, класс замирал:

Erlkönig

Wer reitet so spät durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind;

Er hat den Knaben wohl in dem Arm,

Er faßt ihn sicher, er hält ihn warm.

«Mein Sohn, was birgst du so bang dein Gesicht?» –

«Siehst, Vater, du den Erlkönig nicht?

Den Erlenkönig mit Kron und Schweif?» –

«Mein Sohn, es ist ein Nebelstreif.»

«Du liebes Kind, komm, geh mit mir!

Gar schöne Spiele spiel’ ich mit dir;

Manch’ bunte Blumen sind an dem Strand,

Meine Mutter hat manch gülden Gewand.» –

«Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht,

Was Erlenkönig mir leise verspricht?» –

«Sei ruhig, bleibe ruhig, mein Kind;

In dürren Blättern säuselt der Wind.» –

«Willst, feiner Knabe, du mit mir gehn?

Meine Töchter sollen dich warten schön;

Meine Töchter führen den nächtlichen Reihn,

Und wiegen und tanzen und singen dich ein.» –

«Mein Vater, mein Vater, und siehst du nicht dort

Erlkönigs Töchter am düstern Ort?» –

«Mein Sohn, mein Sohn, ich seh’ es genau:

Es scheinen die alten Weiden so grau. –»

«Ich liebe dich, mich reizt deine schöne Gestalt;

Und bist du nicht willig, so brauch’ ich Gewalt.» –

«Mein Vater, mein Vater, jetzt faßt er mich an!

Erlkönig hat mir ein Leids getan!» –

Dem Vater grauset’s, er reitet geschwind,

Er hält in Armen das ächzende Kind,

Erreicht den Hof mit Müh’ und Not;

In seinen Armen das Kind war tot.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в тёмной короне, с густой бородой». —

«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Весёлого много в моей стороне:

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит». —

«О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из тёмных ветвей». —

«О нет, всё спокойно в ночной глубине:

То вётлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой». —

«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мёртвый младенец лежал[22].

От этого стихотворения у Андрейки всегда щемило сердце: почему лесной царь забирает у отца единственного сына, почему должен погибнуть невинный ребёнок? Почему, чтобы отец достиг цели, должен умереть его сын? В этом была какая-то высшая несправедливость, которую Андрейка в силу юного возраста постичь не мог.

Между тем Лиза Филиппова вела себя всё отвратительнее и отвратительнее. Как-то учительница немецкого Фрида Ипполитовна, из бывших дворян, заметила прилюдно, что у Андрейки аристократическая внешность и что он похож на принца. Речь шла о школьной постановке «Золушки», и обсуждали претендентов на главные роли.

— Конечно, будет у него аристократический вид, он же у нас немчик! — язвительно прокомментировала Филиппова, которой досталась роль одной из дочерей мачехи Золушки.

В классе захихикали, начались возня и перешёптывания.

— Что ты имеешь в виду, Лиза? — строго спросила девочку Фрида Ипполитовна.

— А то и имею в виду, что отец у него — фашист! — громко заявила Лиза.

У Фриды Ипполитовны от возмущения перехватило дыхание:

— Выйди из класса немедленно! — потребовала она.

— Я-то выйду, — девочка поднялась с места, — только правду не скроешь!