Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

– Ты, Егор, не спеши, но поторапливайся и делай все на совесть, – наставлял Глеб, глядя через стол на склонившегося над гильзой ординарца усталыми, воспаленными глазами. – Поглубже врезай, чтобы время стереть не могло. А не тяп-ляп.

– Да я и так чуть не насквозь прорезаю, товарищ подполковник, – ответил Чумаев и простуженно засопел носом. – Сейчас будет готово, все, как приказано.

Полосухин ввалился в блиндаж неожиданно в сопровождении своего адъютанта и мягким жестом руки остановил поднявшихся было командиров:

– Сидите, товарищи, сидите. Как у вас тепло! Неплохо устроились.

– Чайку с нами, товарищ комдив? – предложил Глеб.

– Не откажусь. – Полосухин азартно потер над печкой ладони крепких рабочих рук, а Чумаев, отложив в сторону гильзу и спрятав нож в карман, стал наливать в кружку кипяток из стоящего на печке чайника.

Полосухин взял в руки гильзу, поднес к горящей на столе плошке и прочитал выцарапанную Чумаевым надпись: «Здесь похоронен комиссар артиллерийского противотанкового полка Гоголев А.В. Героически погиб в атаке 14.10.41 г.».

– Хотим могилу покойного Александра Владимировича окантовать гильзами, чтобы не затерялась, – пояснил Глеб. – Придет время – благодарные потомки, может, памятник поставят.

– Это вы правильно решили, – одобрил Виктор Иванович, и в глазах его, обычно спокойных и сосредоточенных, появилась тихая грусть. Повертел в руках гильзу, осторожно поставил к стенке блиндажа.

Он вздохнул широкой грудью, расстегнул полушубок, отхлебнул глоток горячего чая и, прикрыв ресницами глаза, задумался. Избежать могил неизвестных солдат невозможно, когда ежедневно гибнут сотни и тысячи людей, когда трупы многих остаются на территории, занятой врагом. Ничего, придет время – воздвигнут памятники. Макаров прав. Думы Полосухина спугнул зуммер полевого телефона. Он вздрогнул и снова отпил глоток чаю.

– А может, чего покрепче? – предложил Глеб.

– Нет-нет, – решительно отмахнулся комдив. – И вам не советую. Нам надо постоянно иметь свежую голову.

Взявший телефонную трубку Судоплатов сообщил:

– Вас просят, товарищ полковник…

Полосухин сказал в телефон только два слова:

– Хорошо, еду. – Положив трубку, обеспокоенно молвил: – Командарм вызывает. За чай спасибо. А теперь хочу обратить ваше внимание, товарищи: держаться до последнего снаряда. Будьте готовы к самому трудному. Возможно, это будет решающий бой. Особое внимание на левый фланг.

– Нам бы пехотного прикрытия немножко, хотя бы роту, – попросил Судоплатов.

Полосухин отрицательно покачал головой.

– Обойдемся, – сказал Глеб. – Пока что мы вроде бы во втором эшелоне. А там видно будет.

– Да, там видно будет – утро вечера мудреней. – Полосухин протянул на прощание горячую руку.

Командарм встретил комдива гневным вопросом:

– Почему оставили Шевардино? Кто позволил?

– Не смогли, товарищ генерал, – негромко ровным голосом ответил Полосухин.

– Вы не смогли. Почему? Почему другие могут, а вы не смогли? Я спрашиваю вас, почему отошла пехота?! – Лицо командарма побагровело, голос срывался. Он смотрел на комдива снизу вверх, щуря маленькие острые глаза. Полосухин молчал. Он не хотел искать или придумывать какие-то причины для оправдания. Причина была одна, главная – не хватило сил. Поэтому оставили и Смоленск, и Вязьму, и сотни других населенных пунктов… А командарм сверлит душу тяжким и острым вопросом: – Ты что же, хочешь пропустить немца в Москву?

– Нет, я этого не хочу, товарищ командарм.

– Не хочешь? Тогда атакуй, немедленно верни Шевардино. Тебе известно, что лучший вид обороны – наступление? Немцы боятся наших контратак и не выдерживают. Артемки – вот тебе наглядный пример!

Полосухин все это знал и понимал. Знал он и то, что сегодня немцы снова заняли Артемки. Он приказал Воробьеву и Корепанову на рассвете штурмовать, в сущности, уже не существующую деревню и весь свой резерв уже бросил туда, на левый фланг. Он может отдать приказ Щербакову выбить эсэсовцев из Шевардино, может даже сам пойти во главе батальона, погибнуть в атаке, как погиб комиссар Гоголев, но, будет ли достигнут успех, он не уверен. И в то же время он понимал правоту командарма: надо драться за каждый метр земли – позади Москва. И он повторил приказ:

– Есть, выбить немцев из Шевардино!..

Наступила напряженная пауза. Лелюшенко отошел от комдива в сторону и опустил голову, приблизился к столу, на котором была разостлана карта. Но не на карту он смотрел: и без карты знал хорошо весь этот участок, каждую рощицу и поляну. Он хотел остыть. И в этой тишине прозвучал спокойный голос комдива:

– Разрешите выполнять, товарищ командарм?

Лелюшенко вскинул на Полосухина быстрый взгляд:

– Чем будешь выбивать?

– Батальоном Щербакова при поддержке сорокапяток. Больше у меня ничего нет.

– У меня тоже, – буркнул Лелюшенко, но уже совсем не сердито. Он так же легко отходил, как и вспылял. И вдруг уже совсем мягким, доброжелательным тоном: – Вот что, Виктор Иванович, пушки сопровождения это хорошо, это правильно. И атаковать надо не в лоб, а с флангов. А перед атакой я их залпом «катюш» накрою. Тут вы на них и набрасывайтесь, пока не успели опомниться. А теперь иди. Но впредь смотри – ни одного рубежа без приказа не оставлять. И почаще контратакуйте, не давайте им спуску. – Он еще подумал, заговорил, размышляя вслух: – Да, ведь там танки и батальон эсэсовцев. А на подходе моторизованный и армейский корпуса. Надо поспешить. Трудненько достанется Щербакову. Пожалуй, без поддержки танков… рискованно. А?

– Да, танки б выручили, – согласился Полосухин, зная, что у командарма в резерве есть танковая бригада.

– Ну вот что, комдив, – решительно сказал Лелюшенко, – даю тебе еще роту танков. У Орленко возьмешь. Но чтоб к рассвету Шевардино было у нас. Понял?

– Есть, товарищ командующий, все понятно.

– О начале атаки доложишь, чтобы я мог тебя «катюшами» поддержать. И действуй, не теряй минут.

Прохладное морозное утро 16 октября на Бородинском поле оповестили не восход солнца, не алая заря на востоке, а темная стая «хейнкелей», с угрожающим ревом плывущих с запада. Они шли тремя волнами с дьявольской самоуверенностью в своей неуязвимости, не обращая внимания на торопливую скороговорку зениток и крупнокалиберных пулеметов. Освещенные еще не взошедшим солнцем, они с наглым вызовом слегка покачивались, точно нежась, купались в первых, только им доступных розовых лучах. Казалось, они насмехаются над белесыми хлопками разрывов, что лопаются и тают, как дым папиросы, над ними в голубом просторе холодного неба. Но их форсу хватило ненадолго. Когда головная группа пересекла линию Шевардино, одновременно от прямого попадания снаряда один «хейнкель» взорвался в воздухе в мелкие щепки, а второй вслед за ним, волоча темный, подрумяненный солнцем хвост, кувыркаясь, упал в лесок, что между железной дорогой и Багратионовыми флешами. Ночью в этот лесок с юго-западной