Son Торвальда - Сын Торвальда

Тут следы воронок были чаще, а то и вовсе начали попадаться остовы домов. «Урал» остановился в районе шахты, и мы быстро начали спешиваться. Я грузно плюхнулся на землю, чуть не упав на неё полностью.

– Кто ребёнка потерял? – с издевкой сказал Симс.

– Отстань от него, у него первый выход, – произнес командир отделения с позывным Рак.

Симс был опытным бойцом, прошедшим горнило Донецкого аэропорта. Явно контужен и с лёгкой ноткой ПТСР. Рак осмотрел нас и произнес:

– Добро пожаловать в зону антитеррористической операции. Сын Торвальда, ты идёшь за мной. Делай то же самое, что и я, там, где перебегаю, ты тоже бежишь. Держи дистанцию в пару метров.

– Принял.

Мы выдвинулись походным порядком. Снова вынырнули на магистраль. Возле раскуроченного КамАЗа Рак повернулся ко мне и произнес:

– Раньше на ротацию прямо сюда на КамАЗе ездили. Потом как-то укропы подловили нас и попали из ПТУР. Наш боец погиб, остальных поразило осколками. Ещё легко отделались. Теперь спешиваемся заранее.

Цена каждой ошибки – человеческая жизнь.

Далее снова ушли вдоль частого сектора. Деревянные заборы хранили на себе рваные раны, осколки. Я обратил внимание на название улицы. Она называлась Финальная.

За ней виднелась посадка, через которую нужно было пройти. На моменте, где приходилось перебегать открытое пространство, я заметил лежащий металлический знак, прошитый осколками. На нем была перечеркнутая надпись: «Донецк». Далее, уже в посадке, начали попадаться «могилки» – полуметровые ямы шириной в метр, расположенные примерно в 15 метрах друг от друга. Это было сделано на случай, если потребуется укрыться от обстрела. Усталость начинала брать своё: очень хотелось пить, но я держался.

В конце посадки виднелся окоп, к которому снова пришлось перебегать. Рак указал на торчащий ствол шахты со стороны противника, где, по его словам, был наблюдательный пункт и пулемётная точка. Окоп был неглубоким, около полутора метров. В месте, где торчал ствол шахты, я старался пригибаться и ускорять шаг. Рак проводил меня до позиции, которую он называл НП (наблюдательный пункт). Это была бетонная коробка, стоящая в поле. Во время штурма Марьинки в 2015 году здесь был пункт сбора раненых. Сейчас противник находился всего в 400 метрах и постепенно подкапывался к нам, сокращая дистанцию. НП называли бункером.

Первое, что бросилось мне в глаза, – три дыры в потолке, свидетельствующие о прямых попаданиях мин. Старший сразу же провёл инструктаж по радиосвязи и докладу. Рации были простые, «Баофенги». Уже тогда было известно, что их частоты перехватываются, поэтому ничего серьёзного по ним обсуждать не следовало. Мне показали мою позицию для стрельбы в случае атаки и объяснили принцип работы РПГ–26[3].

Пока распределяли дежурства, по нам началась стрельба. Впервые услышал этот неприятный свист пуль над головой, а затем подключились миномёты. Как сказал мне Рак: «Если слышишь свист мины – это хорошо, она не в тебя. Когда она падает тебе на голову, свиста ты уже не услышишь». Появилась минута подумать о том, что я вообще здесь делаю.

Рикошеты начали залетать в бетонную коробку, поэтому пришлось спуститься в подвал. Мне выпало самое опасное время – стоять на «фишке» с 4 до 6 утра, время, когда совершаются самые тёмные дела. Нападения ДРГ[4] здесь случались часто. Противник серьёзно обучался убивать нас, выполняя боевые задания для групп специального назначения, такие как захват пленных и ликвидация военнослужащих армии ДНР. Старший внимательно посмотрел на меня и с серьёзным выражением лица произнёс:

– Сын Торвальда, «фишка» – это очень важная задача, ты несёшь ответственность за жизнь других людей. На «фишке» нужно смотреть в оба, не накосячь.

Эти слова напомнили мне прибытие в роту и тот момент, когда командир роты рассказывал, что сделает со мной, если накосячу.

– Я не могу, – ответил я.

Рак посмотрел на меня вопросительно, подняв правую бровь.

– Я не могу смотреть в оба, у меня только один глаз.

В этот момент бункер взорвался гомерическим хохотом…

Ночью, после нескольких часов сна, меня разбудил товарищ, напомнивший, что не стоит спать на посту. У бойницы стоял стул, на котором я занял свою оборонительную позицию, облокотившись шлемом о стену, и начал слушать. Никаких приборов наблюдения не было. Ночь была на удивление тихой, только ветер задувал в рваные дыры бетонной коробки. Через эти отверстия проглядывало поле. К счастью, ночь была лунной – и подступы хорошо просматривались. В любой момент мог появиться противник.

Справа виднелась одинокая роща, уходящая в поле, слева – останки разбитых зданий, над которыми словно нависла угроза. Ветер бросал свои прохладные порывы прямо в лицо, заставляя плотнее вжиматься в бронежилет. В этой темноте любые звуки приобретали зловещее значение. Внутреннее чувство опасности снова проснулось.

В голову начали приходить мысли о том, что эта ночь может быть моим последним дежурством. В этот момент я понял, что настоящая война – это не фронтовые сцены с героическими победами, а именно вот такие ночи, наполненные тишиной, напряжением и предчувствием опасности.

В какой-то момент рация начала сигнализировать о скорой разрядке батареи. От этого неожиданного громкого писка я подскочил со стула и почувствовал, как невольно перепугался. Мне пришлось отойти в основное помещение, где лежали аккумуляторы, чтобы взять свежий. И тут в ночи послышались тяжёлые удары. «Выход» – это момент выстрела, когда снаряд покидает канал орудия и направляется к цели. Казалось, что жизнь на секунду замерла, мышцы тела напряглись, словно стальные тросы. Затем послышалось приближающееся шуршание снарядов, и в одно мгновение стало понятно, что это что-то гораздо более тяжелое, чем миномёты, которыми нас обстреливали днём. От первого разрыва под выкрик нецензурной брани я подпрыгнул на месте.

В этот момент погас свет, и мы погрузились в кромешную тьму, озаряемую лишь яркими вспышками взрывов. Артиллерийский взвод ВСУ из четырёх орудий Д–30[5] «поздравлял» Сына Торвальда с прибытием на передовую. Сжимая автомат, я размышлял, убьёт ли меня сразу или просто контузит, глядя на дыру в потолке, сквозь которую виднелись звёзды. Звук осколков время от времени стучал по бетону. А потом тишина воцарилась вновь.

Сняв шлем, я вытер холодный пот шапкой и пошёл будить сменщика. Когда лёг спать, единственная мысль была – сбежать отсюда как можно скорее.

Утром всё началось сначала. В свободное время я почистил заржавевший дульный тормоз автомата от ржавчины и сходил в посадку, принеся мешок дров. Ну как мешок – половину, целый не смог поднять и донести из-за слабой физической