Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025 - Коллектив авторов

Внизу – только чёрная пыль

И красные тени с востока…

Не сразу растает в степи

Широкий рассерженный стрёкот.

Андрей Бениаминов (Псков)

С добрым утром…

Чуть дрожит рассвет. Разгоняя мрак,

солнце лезет вверх и слепит глаза:

– С добрым утром, мой недобитый враг.

Я в дозоре, значит, стрелять нельзя.

И не знаю, рад тому иль не рад,

что вчера тебя не поймал в прицел…

Нас прошедшей ночью утюжил «Град» —

два «двухсотых» рядом, а я вот – цел.

Я лежу, оглохнув от тишины,

и жую травинку, чтоб не курить,

а на той, другой стороне войны,

мой заклятый враг продолжает жить.

С ним росли бок о бок, в одном дворе,

и играли в прятки, в войну, в футбол:

невдомёк играющей детворе,

что один «кацап», а другой «хохол».

…Старый дом разрушил шальной снаряд,

там погибли дочь моя и сынок…

– С добрым утром мой недобитый враг.

Мне осталось только спустить курок.

* * *

«Я знаю, никакой моей вины…»

А. Твардовский

Я знаю, в этом есть моя вина,

В том, что ушла в небытие страна,

И тридцать лет на сердце тяжким грузом

Предательство, которое на мне,

На всех, кто клялся в верности стране —

Предательство Советского Союза.

* * *

А тишина осталась тишиной,

Хотя её стреляли и взрывали,

В неё орали, брызгая слюной,

Её не раз сиреной разрывали,

Неоднократно мучили войной,

Но тишина осталась тишиной.

И в той тиши лишь шёпот откровений,

И звуки уходящих вдаль сомнений,

И воздух, очарованный весной,

И ты в обнимку с ветром и со мной.

Ведь тишина осталась тишиной.

А значит, есть надежда на восход,

На то, что снова сердце запоёт,

На радость встреч, объятья под луной.

На тишину, что будет тишиной.

Ирина Каренина (Минск)

В тылу

В тылу? В тылу. С театрами и книгами.

Стыдом давясь и вопреки ему.

Чего молчишь – ну выгорел и выгорел.

А я-то что: как водится, пойму.

Немолоды. Не подлежим. Не призваны.

Долги и внуки, грустные дела.

И мальчики являются, как призраки,

И край земли огнём горит дотла.

Мы тянемся – словами и молебнами,

Работаем до темноты в глазах.

Мы строим тыл – и травами целебными

Привычно запасаемся в лесах.

Мы ко всему готовы и отлажены,

Как механизм, чтоб болью пренебречь,

И в бой идём солдатами бумажными

За русскую истерзанную речь.

* * *

По этой разметке своих узнаёшь:

Не как говоришь ты – а что поёшь.

А петь мы навеки обречены

Отцовские песни времён войны.

Вот прадеды строятся на парад:

Их тени в шинелях – за нами в ряд,

От Первой – до всех мировых навек! —

Им падать в атаке на ржавый снег,

Кровавую кашу месить во рву…

И в общем потоке, где я плыву,

Всё те же слова, сквозь огонь и мрак:

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»!

На этих высотах, где нет имён,

Мы, правнуки, выставим свой заслон.

В ливни свинцовые бьют и бьют,

Но наши ребята ещё поют.

Александр Можаев

За чертой (фрагмент)

После Медового Спаса ночное небо всё чаще роняет звёзды. За моею спиной, окрасив нежной охрой макушки деревьев, вставала луна. Нужно переходить, пока она не осветила реку и не выявила меня, идущего вброд к чёрному враждебному берегу. Одному мне известными тропами просачиваюсь «за ленту» к Нижнему хутору. Там, в небольшом флигельке, живёт на своей даче «Пенсионер». На вид он младше меня, выправка выдаёт в нём былого солдата. О нём я практически ничего не знаю, кроме того, что он всё ещё кем-то работает в оккупированной украинскими нациками Станице, и это даёт ему возможность беспрепятственно передвигаться по району. Меня встречает насторожено и не очень дружественно. А может, он просто проверяет меня своими провокационными вопросами.

– Зачем ходишь? – спрашивает он.

– Кому-то надо ходить…

– Твоему «Майору» надо, пусть он и ходит…

– Ему нельзя…

– А тебе можно? – усмехается он. – Ты ему звёзды на погоны зарабатываешь, и не факт, что вернёшься…

– Какая разница, кому звёзды, кому кресты – лишь бы поскорей всё закончилось.

– Не для того это всё затевалось, чтоб быстро закончилось, – вновь усмехается «Пенсионер». – Прошлый раз на тебя ставили растяжки. Знаешь?

– Знаю. Я два раза не хожу одной дорогой…

Однажды я, по глупости, поинтересовался, как его звать.

– Тебе важно, как я назовусь? – кривятся его губы. – Ну, скажем: Александр Сергеевич Пушкин. Звучит? Условности… Зови «Пенсионер», и я не обижусь. И тебе представляться не стоит. Мне достаточно знать, что ты Атаман, от кого и зачем пришёл…

– Хорошо знаешь карту? – спрашивает он.

– Знаю… – отвечаю я.

– Поворот на Пшеничное – первый блокпост. Постоянно два БМП. Бывает и Т-72, но не постоянно… К Югановке и Камышному передвижные блокпосты, бывают здесь, здесь и здесь… Сопровождение – БТРы. А вот перекрёсток на Тёплое, с правой стороны уже построены крестообразные бетонные укрепления. В каждой секции вкопано по «Булату»… Здесь постоянно человек тридцать…

– Это здесь… – ткнув карандашом в карту и показывая свою осведомлённость, говорю я.

– Да, здесь… – клацнув от досады зубами, «Пенсионер» комкает карту и, бросив её в камин, тут же сжигает.

– Мне не нужна карта, – поняв свой «косяк», говорю ему. – Я хорошо знаю местность…

– Ладно, проехали… – примиряющеговорит он.

Следующий раз, рассказывая о дислокации украинских войск, он подкрепляет свои слова нарисованными от руки на чистых листах схемами.

– Зрительная память крепче, – поясняет он мне, прежде чем сжечь их. – И передай своим, что знакомый им человек устроился в администрацию, но, по понятным причинам, на связь выходить