Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

в узилище и «Старую оптеку», построенную при основании крепости для нужд гарнизона. По-видимому, бывшая аптека находилась поблизости от здания Тайной канцелярии. Под тюрьму переделали и гарнизонную баню. В этих зданиях было по одной палате для колодников.

Три помещения находились в здании, названном в документе «старой Трезиной». Вероятно, так называли бывшую канцелярию архитектора Доменико Трезини, который многие годы «одевал» Петропавловскую крепость в камень[614]. Имели свои названия и другие отделения тюрьмы Тайной канцелярии в крепости. Заключенных держали в караульнях и казармах у крепостных ворот — «от Кронверских ворот», «у Невских ворот в караульне», «у Васильевских ворот в караульне». Тюрьма у Кронверкских ворот в 1734 году учтена в описи так: «против церкви в светлицах у Кронверских ворот в низах, в верху». Следовательно, здание это было в два этажа. В два этажа была тюрьма и «у Невских ворот»[615]. Другие казармы с заключенными обозначались в документах, как и в 1722 году, относительно известных зданий и ворот крепости: «от Васильевских ворот», «у Никольских ворот», «против магазейна», «в доме у печатей». Одна колодничья палата находилась «на квартере гофмейстера Андрея Елагина». Любопытно упоминание тюрьмы «от Ботика», то есть неподалеку от здания или навеса для привезенного в крепость в 1722 году «дедушки русского флота» — петровского ботика. И. А. Чистович упоминает также тюрьмы «на Монетном дворе», основанном в 1724 году, и в помещении «от Монетного двора». Он же упоминает относящееся к 1752 году так называемое «безвестное отделение», в котором умер Михаил Аврамов. Где находилась эта секретная тюрьма — непонятно[616].

Описания планировки и устройства колодничьих казарм, «казенок», «тюремных изб» в крепости нам неизвестны, но по косвенным свидетельствам можно предположить, что их оборудовали так, как тогда было принято устраивать обычные тюремные помещения: в казарме с двумя и более палатами охрана сидела в центральной части — там, где находился вход и сени. Таким образом можно было соблюсти требование начальника Тайной канцелярии П. А. Толстого, чтобы узники сидели «по разным углам» и охране их «блиско не спускать»[617]. В доме с одной палатой охранники сидели в ближней от двери части дома. Окна закрывали решетками, а также деревянными щитами. Отапливались палаты печками, на них же готовили еду для колодников. По-видимому, здания эти сохранялись с первых лет существования крепости и приходили в негодность, так как Тайная канцелярия в 1722 году требовала от Трезини их ремонта[618]. Примерно две трети тюремных помещений в 1737 году использовались как одиночные камеры. В июле этого года в них сидели 26 из 81 заключенного тюрьмы. Это не случайно — привезенных в крепость колодников сразу же изолировали друг от друга «за особыми порознь часовыми, чтобы они ни с кем разговор не имели»[619]. В шести палатах сидело по 2 арестанта, в одной — 3 человека, в пяти палатах — по 4 колодника, в отдельных палатах было 5, 7 и 8 колодников[620]. В целом тюремные помещения не были переполнены заключенными, в отличие от обычных тюрем.

Кроме казармы в Трубецком бастионе, где содержался царевич Алексей Петрович, возможно, были такие же здания для заключенных и в Нарышкином бастионе, так как есть упоминание о тюрьме «под флаком», «от флаку» (на Нарышкином бастионе была Флажная башня), и в других бастионах, удобных тем, что почти замкнутый их пятиугольный двор легко отгораживался забором от внутреннего пространства самой крепости. Переход от казарменной системы содержания подследственных к казематному заключению произошел примерно в середине XVIII века, после того как каменное строительство крепости завершилось и в толще стен бастионов образовались многочисленные и обширные внутренние полости — казематы. При этом казармы-тюрьмы использовались по-прежнему.

Особенно удобны для тюрьмы оказались равелины, которые представляли собой «острова на острове», отделенные от крепости каналами, по берегам которых со стороны равелина возводили высокие деревянные заборы с воротами. Григорий Винский, попавший в крепость в 1779 году, пишет: «Подвели нас к западным деревянным воротам, вводящим в равелин Св. Иоанна. Запертые ворота нескоро отворили и впустили нас в пространный, сколько можно было видеть, треугольник, посредине которого находилось продолговатое деревянное строение». Из этого строения узника повели в казематную тюрьму равелина, вход в которую находился у подножия пандуса: «Идучи от дому, я глядел и ничего не видел, кроме каменных крепостных стен с редкими в них дверцами и малыми окошечками. Подаваясь все вперед, приближались ко въезду на стену. Я не знал, что о сем помыслить, как красноголовый мой (сопровождавший Винского служитель, повязанный красным платком. — Е. А.) повернул влево, в самом углу отпер небольшую дверь, вошел в нее сам и меня ввел. Вступя в сие место, я увидел огромный со сводами во всю ширину стены погреб или сарай, освещаемый одним маленьким окошечком»[621].

Казематы «заработали» как тюрьмы уже наверняка в конце 1750‑х годов. Там с 1757 по 1759 год сидели иностранцы: пастор Теге и граф Гордт. Как сообщает В. Панин, привезенные в 1775 году сообщники самозванки Таракановой были размещены комендантом крепости «в равелине по разным казематам», сама же самозванка сидела на втором этаже здания, стоявшего в Алексеевском равелине[622]. Впрочем, известное выражение в секретном ордере графа Брюса обер-коменданту крепости А. Г. Чернышеву от 30 июня 1790 года о заключении А. Н. Радищева «для содержания под стражею Санкт-Петербургской крепости в обыкновенном месте»[623], вовсе не означает, что автор скандального «Путешествия из Петербурга в Москву» был посажен непременно в страшный «чрезвычайный» Алексеевский равелин, как пишут со сладострастием многие советские биографы революционного демократа. Радищева могли отвести в какой-нибудь не столь секретный и строгий по содержанию узников каземат.

Кроме Петропавловской крепости, следственной тюрьмой служила и Шлиссельбургская крепость. Она была удобна прежде всего своей изолированностью и удаленностью от столицы, от возможных сторонников и сообщников арестантов. В этой крепости на острове при истечении Невы из Ладоги, куда добраться было непросто, содержали и допрашивали царицу Евдокию Федоровну (1725–1727), князей Долгоруких (1738–1739), Бирона (1740–1741), Новикова (1792) и многих других известных и неизвестных политических узников. Кроме того, в Шлиссельбурге некоторых арестантов селили с семьями. Первым таким узником стал в 1720 году подьячий Дмитрий Сибиряк, который был прислан на остров с женой. В экстракте Тайной канцелярии о нем сказано, что быть ему в той крепости «неисходно», а «за какую вину [о том] известия не имеетца». Родственники заключенных пользовались некоторой свободой. Они могли покидать тюремный остров и ездили в город на базар[624].

Проследить изменение состава колодников тюрьмы Петропавловской крепости за весь XVIII век невозможно, в нашем распоряжении оказались только отрывки ежемесячных ведомостей за 1732–1740 годы. Всего за 35 месяцев в тюрьму Тайной канцелярии прибыло 1870 человек, или в среднем 53 человека в месяц, причем минимальное число «новичков» составляло 30 человек (август 1734 года), а максимум — 124 человека (январь 1736 года). «Убыль» же из тюрьмы за учтенные 34 месяца составила 2057 человек, или 61 человек в месяц.

Не следует при этом думать, что за указанные месяцы шла непрерывная убыль заключенных из крепости. Дело в том, что данные о движении заключенных фрагментарны и относятся к разным месяцам. Поэтому, при всей текучке заключенных, общее число их на конец каждого месяца (по данным за 37 месяцев) сохранялось в среднем на уровне 183 человек, хотя мы видим значительные колебания числа колодников. Так, в июле 1734 года налицо было 246 заключенных (это — максимум), а в декабре 1739 года — 111 (это — минимум). Думаю, что, исходя из этих данных, а также из сведений о весьма ограниченном штате сыскного ведомства, общее число политических заключенных и в другие десятилетия не было велико.

Весьма быстрое обновление числа узников тюрьмы объясняется как «неважностью» многих дел, так и предписаниями верховной власти, которая требовала от судов быстрейшего вынесения приговоров — судебная волокита была одним из признанных и караемых грехов чиновников. Когда в 1724 году Сенат затянул с решением дел колодников Якова Орлова и Тимофея Попова, то Тайная канцелярия обратилась к сенаторам с промеморией: «Помянутая канцелярия имеет великое опасение,