Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

Жесткий режим содержания в крепости, который описывал пастор Теге, держался не все время. Когда через девять недель следствие по его делу закончилось, с окна сняли закрывающий солнце щит, а «гвардейцы прыгали от радости, получив позволение двигаться и говорить по-прежнему, мне были сладки звуки человеческого голоса, тем более, что все окружающие принимали во мне участие и были готовы обо мне заботиться и мне услуживать»[665]. Охранники и заключенные, месяцами и годами сидевшие в одной комнате, вопреки грозным инструкциям вступали в отношения, которые подчас далеко выходили за рамки, предписанные начальством. Они успевали подружиться, поссориться, доносили друг на друга, мирились. Так, колодник Преображенского приказа Плясунов донес на тринадцать солдат, охранявших его, в произнесении ими «непристойных слов». Он подслушивал также жалобы солдат на службу, когда они беседовали между собой[666].

К появлению человеческих отношений между охраной и «хозяином» подталкивала сама жизнь в крепости. Так, кормить узника было одной из постоянных обязанностей сторожей. Тайная канцелярия отпускала деньги «на корм» преступников из конфискованных ранее средств или из собственных денег узника. В тюрьме Тайной канцелярии действовали принятые тогда везде нормы — если узник имеет деньги, то на них кормится, либо еду ему приносят родные или слуги. И только тех, «кои весма пропитания другова не имеют», ставили на казенное довольствие, а если он не относился к числу секретных арестантов, то его могли выпускать в город «кормиться». 25 января 1724 года А. И. Ушаков постановил: «Кто пищи не имеет, тех пускать в город для милостыни за караулом»[667].

При Петре I колодники, по мнению Г. В. Есипова, получали «по грошу на день человеку», но некоторые, важные или знатные, преступники могли рассчитывать и на алтын в день[668]. По данным 1722–1723 годов в Петропавловской крепости часть узников получали по три копейки в день, а часть — по две копейки. Некоторым больным за казенный счет покупали вино и пиво[669]. Для того чтобы кормить арестантов, свободные от службы караульные солдаты отправлялись на рынок, а потом стряпали в печке еду для заключенного и для себя. По источникам 1720–1730‑х годов видно, что солдаты не только сами ходили на рынок, но и приводили к своему «хозяину» продавцов — разносчиков съестного. Для этого узнику и нужны были карманные деньги.

Вместе, за одним столом, охранники и узники ели. Это видно из инструкций о содержании Ивана Антоновича: «С арестантом два офицера садиться будут за стол…»[670] Застолье (да еще с разрешенным полпивом или вином), как известно, повод для разговоров, причем формально не запрещенных инструкцией — ведь от пищи зависела жизнь охраняемого государственного преступника.

Знатные узники угощались не только кулинарными произведениями своих сторожей, но и блюдами из близлежащего трактира на Троицкой площади, или еду готовили собственные повара. В меню знатных арестантов бывали разносолы и напитки. На обед Ивану Антоновичу подавали пять блюд, бутылку вина, шесть бутылок полпива и др. К этому добавим, что охрана, обязанная покупать продукты и готовить для узника, обычно нещадно его обворовывала[671]. В инструкции 1748 года начальнику охраны Лестока, просидевшего в крепости четыре с половиной года, сказано: «Пищею их Лестока и жену его також и людей их во всем довольствовать из имеющихся домовых оного Лестока припасов». Большую часть года еду привозили на лодке из дома Лестока, что стоял на Фонтанке, а зимой на Петербургскую сторону переселялись повар и слуги, которые и носили в крепость еду[672]. Самозванка Тараканова получала еду из кухни коменданта крепости, и «для усмирения ее гордыни» ей иногда давали еду из солдатской кухни[673].

Менее знатным и простолюдинам, узникам крепости, приходилось много труднее. На отпускаемые казной деньги прокормиться было невозможно, и если человеку не удавалось выйти «на связке» с другими арестантами в поисках милостыни на улицах города, а родственники или доброхоты не приносили передач, то узника ожидала голодная смерть. Такая судьба постигла бы жену Романа Никитина — брата знаменитого живописца, если бы ее в 1735 году не освободили «впредь до указа»[674].

Теге так вспоминает о «своем маленьком хозяйстве». Четверо гвардейцев бессменно провели в его каземате все два года заключения, которые выпали на долю пастора. В первые девять недель, как уже сказано выше, охранники не назвали ему даже своих имен и поэтому, вспоминает Теге, «я придумал каждому из них название. Первого я прозвал большой: его дело было смотреть за чистотою в каземате, топить его, держать в порядке кухонную посуду. Второго я прозвал маленький: он покупал мне провизию и исполнял другие подобные поручения. Третий прозвался чулошник: он вязал для меня чулки и смотрел за моим платьем. Четвертого я прозвал плотник: он делал мелкие деревянные вещи для моего хозяйства. Когда маленький возвращался с рынка, у большого была уж готова кухонная посуда и в горящей печи приготовлено место для горшков, которые вдвигались туда и потом выдвигались с помощью особого орудия, называемого ухват. Сколько не были преданы мне мои гвардейцы, но они никогда не позволяли себе рассказывать, что происходило в России, что случилось при дворе и какие вести из армии»[675]. Охранники Арсения Мациевича в Ревельской крепости были недовольны своим «хозяином» потому, что в инструкции о его содержании предписывалось менять ему белье и им приходилось в коридоре каземата устраивать большую стирку[676].

Вообще, жизнь именитого узника была несравнимо легче жизни арестанта простого, безденежного. Знатного человека, как правило, не держали в кандалах, у него были подчас немалые деньги, он имел возможный в условиях тюрьмы комфорт. Некоторым знатным узникам Тайной канцелярии разрешали вешать в углу образа, есть на золоте и серебре, иметь драгоценные табакерки и другие предметы роскоши. Им же позволяли держать при себе слуг, как было в 1735 году с посаженным по делу Егора Столетова князем Михаилом Белосельским, с Артемием Волынским, княжной Таракановой и другими[677]. Довольно редкий случай произошел в 1743 году, когда камергеру Карлу Лилиенфельду разрешили поселиться в тюрьме вместе со своей беременной женою Софьей, которую подвергали допросам по делу Лопухиных[678].

Давали узникам и книги. К концу XVIII века их скопилось в тюрьме немало и Инструкция по содержанию арестантов в Алексеевском равелине 1812 года даже предписывала «для умаления у содержащихся неразлучной с их положением скуки, давать им по их избранию читать книги»[679]. Граф Гордт, сидевший в конце 1750‑х годов в крепости, долго не получал книги и ноты по недоразумению — по указанию двора ему было запрещено давать бумагу, но при этом не уточнили, что речь идет только о писчей бумаге. Поэтому полтора года несчастному книголюбу не давали ни единого бумажного клочка и ни для каких целей.

Ночные судна стояли в камерах только самых секретных узников (у Ивана Антоновича, графини Лесток, Таракановой). Обычно заключенных выводили из камер в отхожее место, находившееся неподалеку от узилища.

Естественно, что заключенным запрещалось иметь перо и бумагу и вести переписку. Винский вспоминает, что родственники узников с трудом, через длинную цепочку знакомых, узнавали, где находятся их мужья и сыновья, как-то вечером ушедшие в трактир или вызванные к начальству и пропавшие навсегда. Гордт же пишет, что лишь раз ему дали прочитать три распечатанных письма его жены, не находившей себе места после исчезновения ее мужа. На просьбу разрешить ответить жене ему было строго сказано, «что я могу известить жену о получении всех трех ее писем и о своем здоровье, но вместе с тем объявили, что мне запрещено прибавлять что-либо еще, а также означать