Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

но и тем, что охранники по ночам отпирали камеры и разрешали секретным арестантам общаться друг с другом[693]. Льготы и послабления, которые давали «хозяевам» охранники, были для узников неоценимым благом — в тюрьме малейшая уступка желанию заключенного ценится чрезвычайно высоко. Впрочем, принцип «дружба дружбой, а служба службой» действовал почти без отмены, и охранник хорошо знал, что в случае побега «хозяина» его ждут пытки, военный суд, а то и каторга. Доносами друг на друга сокамерники и охранники также не брезговали. Кроме того, рано или поздно, задушевный собеседник долгих вечеров мог прийти за своим «хозяином» и вести его на казнь или подсадить закованного в колодку приятеля в телегу, которая увозила того навсегда в Сибирь.

Такие же простые и, вопреки инструкциям, даже сердечные отношения складывались между охраной и высокопоставленными узниками. Пастор Теге пишет, что секрет его хороших отношений с солдатами — в деньгах, которые он давал им на водку, причем давать много было нельзя — гвардейцы напивались в стельку. Они могли сразу пропить и собственное свое жалованье, поэтому, уважая своего солидного «хозяина», отдавали деньги ему на хранение. Пастор выучился у солдат русскому языку и часто разговаривал с ними. «Добрые и услужливые, как вообще все русские, они старались развлечь меня разными рассказами. Так проходил не один бурный зимний вечер, и я жалел, что не мог записать некоторых в самом деле прекрасных рассказов, состоявших по большей части из русских сказок»[694].

Прекрасные воспоминания об охране остались и у шведского аристократа графа Гордта. Он писал: «В двух гренадерах я приметил особенно искреннее участие… Однажды вечером один из них сказал мне, что офицер ушел с дежурства и что если я хочу выйти прогуляться на воле, то увижу весь город иллюминированным — то был один из праздничных дней… Я был в восторге… и мы отправились вокруг крепости»[695]. За такую прогулку солдата могли казнить как соучастника побега опаснейшего государственного преступника. Из этого и других описаний видно, что такие «вольности» не были редкостью. Человеческие отношения колодников и охраны — характерная особенность истории Петропавловской крепости как тюрьмы XVIII века. В 1762 году каптенармус Невского полка Дмитрий Алексеев обвинялся в том, что, «будучи он содержащегося в Тайной канцелярии колодника сибиряка купецкого человека Ивана Зубарева… на карауле, в противность данного ему от Тайной канцелярии приказа, допустил оного колодника до говорения им о себе слов… [и] по прозьбе того колодника принес он, Алексеев, к нему для написания оному колоднику к его высочеству (Петру Федоровичу. — Е. А.) письма бумаги, чернильницу и перо, позволил он тому колоднику написать оное к Его императорскому высочеству письмо», а потом товарищ Алексеева — Иван Пронсков, подошел к карете наследника престола у театрального подъезда и со словами: «Пожалуй, батюшка, милостивый государь, прими!» — передал ему письмо Зубарева, чем совершил тяжелое должностное преступление[696].

Здесь мы касаемся весьма интересного явления, которое можно назвать «эффектом Нечаева» — по имени знаменитого революционера XIX века, сумевшего распропагандировать в свою пользу солдат охраны. Часовые — эти простые крестьянские или необразованные дворянские парни, невежественные и легковерные, поддавались обаянию личности своего «хозяина», нередко человека незаурядного, яркого проповедника или опасного авантюриста, каким был Иван Зубарев. Этот редкостный проходимец и мистификатор начал свою «карьеру» с того, что заявил о якобы найденной им серебряной руде и во время пробы образцов «руды» в химической лаборатории М. В. Ломоносова сумел обмануть ученого помора, незаметно подбросив в тигель кусочек настоящего серебра. Потом разоблаченный в своем жульничестве авантюрист, после серии побегов и приключений, оказался в Пруссии, нашел способ повидаться с весьма высокопоставленными лицами королевства и даже попал во дворец Сан-Суси, где его принял сам Фридрих II. По заданию короля он, получив большие деньги, отправился в Россию, чтобы поднять восстание старообрядцев, а потом организовать побег из Холмогор Брауншвейгского семейства. Неудивительно, что яркая личность Зубарева и его почти фантастические автобиографические рассказы зачаровали охранников, которые стали действовать по его указке.

Благодаря многомесячной жизни охранников и «хозяина» бок о бок такое сильное воздействие на простоватых солдат опытного узника, знавшего человеческую природу и умевшего убедительно и много говорить, становилось почти неизбежным. Сумел запутать солдат охраны Шлиссельбургской крепости своими «астрологическими прогнозами» упомянутый выше знаменитый Иоасаф Батурин. Он убедил охранников, что Петр III жив, и едва не подбил их на совместный побег, но был вовремя разоблачен[697]. Святым почитали своего узника солдаты охраны архиепископа Арсения Мациевича в Никольском Корельском монастыре, видевшие, как он сам таскал в келью-камеру воду и дрова. И когда его отправили в Ревельскую крепость, Екатерина II была очень обеспокоена надежностью его охраны. По ее указу генерал-прокурор Вяземский предупредил коменданта крепости, чтобы солдаты «остерегалися с ним болтать, ибо сей человек — великий лицемер и легко их может привести к несчастию, а всего б лучше, чтоб оные караульные не знали русского языка»[698].

Арестантам удавалось вовлечь солдат в разные авантюры, сыграть на стремлении подневольных служивых сбросить солдатскую лямку, поймать их на жадности к деньгам или к выпивке. В допросе 1774 года Емельян Пугачев рассказал, что побег из острога в Казани он совершил с помощью солдата-охранника, который только и мечтал, как бы бежать со службы. Другого же солдата, который сопровождал арестанта Пугачева в городе и не хотел изменять присяге, пришлось долго спаивать в доме у знакомого попа, куда завернули охранники и колодники. Потом его, мертвецки пьяного, прикрыли рогожкой в углу кибитки, на которой бежали, а когда солдат проснулся уже далеко за городом, столкнули с дрожек со словами: «Оставайся с благополучием!»[699]

Думаю, именно такие узники заставляли власть идти на изменение привычного режима охраны: их наглухо «закладывали» кирпичной стенкой в их камерах, а караульных предупреждали, чтобы стояли на отдалении от камеры, молча подавали еду в оставленное для этого узкое окошко[700]. Но все равно охранники шли на нарушение инструкции и без гипнотического воздействия сильной личности «хозяина» — только по доброте, из чувства жалости. Иначе трудно объяснить поступок капитана Федора Богданова в 1777 году, который, вместо того чтобы охранять арестованного лифляндского крестьянина Янка, схваченного как бунтовщик, вел с арестантом беседы и, как показало следствие, «объявил ему себя ходатаем за ним, приказывая написать им о своих обидах и притесенениях к е. и. в. челобитную, которую обещался отвести сам с двумя из них выборными в Петербург»[701].

Несомненной легендой является утверждение о том, что из Петропавловской крепости не было ни одного побега. Наиболее благоприятным для побега был момент выхода в нужник. В декабре 1719 года из крепости бежали старообрядцы — Иван Золотов и Яков Григорьев. Они сидели в казарме у Васильевских ворот вместе с несколькими другими колодниками. Получилось так, что из троих охранявших их гренадеров двое пошли по делам: один повел колодника Савина в канцелярию, а другой «пошел для покупки на рынок редьки». Третий же — гренадер Пахом Фомин, так объяснял на следствии обстоятельства «утечки» узников: «И из оных раскольников один выпросился у него, Пахома, на сторону (то есть в отхожее место. — Е. А.) и он его из караула выпустил, а другой [колодник] пошел за тем раскольником без спросу и, вышед они из той казармы, дверь затворили, а он-де у оставшихся колодников в той казарме остался один, того же часа вышел он из казармы за ними и куда они пошли, того он и не усмотрел». Это произошло в полдень, и строгий приказ от капралов, «чтоб им, караульным гренадерам, колодников содержать крепко», как видим, не помог. Гренадер Фомин сразу же попал под следствие, его пытали, чтобы выяснить, не подкуплен ли он раскольниками («не для скупы и дружбы»), он же