Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

Чтобы узники не бежали из нужника в Петропавловской крепости, как и в других тюрьмах, в отхожее место их выводили в тяжелых кандалах или на цепи. Беглый солдат Петр Федоров в 1721 году рассказывал на допросе о своем побеге из тюрьмы: «Пошел он ис колодничей избы в нужник, которой на дворе за колодничею избою и был на цепи и, не ходя в нужник, за колодничьею избою за углом цепь с себя скинул для того, что замок был худ и отпирался, а чесовой солдат за ним смотрел из сеней и как цепь с себя скинул тот чесовой салдат того не видал и без цепи он с того двора сошел в ворота»[703]. Так же бежали и некоторые другие узники Петропавловской крепости.

Колодник Кирилл Зыков в 1732 году бежал из-под караула, пока его охранник — солдат Алексей Горев, оставив пост, «по прошению того Зыкова ходил… без ведома караульного капрала, на рынок для покупки оному Зыкову орехов и, купя орехи, пришед в оную казарму по-прежнему», уже не застал колодника, который бежал, так и не дождавшись лакомства[704].

Возможности же для побегов были обширны. Даже в кандалах выйти из крепости было не сложно — они, как уже отмечалось, часто ходили побираться, а крепостные ворота главной городской цитадели, к удивлению иностранцев, не закрывались даже ночью: беспечность была всеобщей и любой человек мог свободно заходить в крепость и так же свободно покинуть ее. Даже в Шлиссельбургскую крепость, где содержали сверхсекретных узников, разрешали богомольцев и «приезжающих в крепость для гуляния допускать». Правда, при этом предписывалось смотреть, «чтоб никто из них около тюрьмы (Ивана Антоновича. — Е. А.) не шатался»[705].

Долгое время прогулки заключенных никак не регламентировались, а для некоторых узников их никогда и не было. Иван Антонович сидел в Шлиссельбурге несколько лет без всяких прогулок на свежем воздухе, что сильно ослабило его здоровье. Из воспоминаний Теге видно, как в конце 1750‑х годов эти прогулки заменяли посиделки вместе с охранниками возле каземата, на солнышке или в тени: «В летний день, — пишет Теге, — сидел я на дворе у двери моего каземата: жар был томительный, облака быстро неслись по ясному небу. Внимание мое было отвлечено от них тем, что происходило в крепости. Перед дверьми других казематов стояли отдельные команды солдат и при них запряженные повозки. Сегодня верно многих арестантов отправят в Сибирь, шепнули мне мои солдаты и холодная дрожь пробежала по моему телу. Вот вижу: некоторых арестантов отвели в Тайную канцелярию…»[706]

Прогулки признали санитарной нормой только к концу XVIII века. Костюшко держали в Комендантском доме, и в июне 1795 года его перевели в город, в Штегельманов дом. Там были удобные для жилья комнаты, а также сад для прогулок, которые врач считал необходимыми для вечно хандрящего узника[707]. В начале XIX века для прогулок предназначался «находящийся внутри стен садик», в котором узники должны были гулять отдельно друг от друга[708].

Кончина узника в крепостном заключении была таким же важным для сыскного ведомства событием, как его побег, и поэтому смерть заключенного тщательно документировали. Во-первых, о плохом состоянии узника задолго до его смерти сообщали начальству охранники: «Артемьев лежит весьма болен и движения мало имеет»[709]. По решению Тайной канцелярии к умирающему допускали врача или священника. Если же узник отказывался от услуг пастыря, то посмертно его наказывали — закапывали где-нибудь на окраине, без всякой погребальной церемонии, о чем представлялся соответствующий рапорт в канцелярию: «1722 генваря 24 дня в Канцелярии тайных розыскных дел Шлиссельбургского полку сержант Василий Королев, который стоит в помянутой канцелярии на карауле, сказал: „Под ведомством его был под караулом раскольник и беглый солдат Никита Киселев, который против помянутого 24 дня в ночи умре без исповеди и исповедоваться у священника он не желал, а сказал он, Киселев, что исповедоваться у священников он не будет“. И тело его зарыто в землю за Малою Невою рекою на Выборгской стороне. К сей сказке Невского полку ротный писарь Семен Токарев вместо сержанта Василия Королева по его прошению руку приложил»[710]. Об умершей старообрядческой старице Маремьяне в журнале канцелярии записано: «Она, Маремьяна, в той же ночи на 10‑е число, пополуночи в четвертом часу, умре в своей злобе раскольнической прелести без причастия… вышеозначенной раскольщицы Маремьяны смердящее тело зарыто в раскольническом кладбище»[711]. Известен случай, когда тело казненного старообрядца спустили в прорубь на Неве.

Зато исповедовавшиеся преступники получали милость — их хоронили в ограде кладбища. Об умершем 1 февраля 1726 года Иване Посошкове было сказано, что он «при смерти исповедан и святых тайн приобщен», после чего его похоронили при церкви Сампсона Странноприимца на Выборгской стороне[712]. В целом при погребении действовал общий принцип — колодника хоронить без церемоний, по возможности неподалеку от места заточения. Обычно преступников хоронили за пределами города. В Москве покойников из Преображенского приказа везли на окраину. Тело казненного в 1696 году Я. Янсена было «отослано в убогих дом»[713]. Там же хоронили и некоторых из казненных осенью 1698 года в Преображенском мятежных стрельцов[714]. Из позднейших материалов известно, что «убогих дом» был традиционным местом захоронений безвестных людей, казненных, убитых и старообрядцев. В Москве было несколько таких мест: «у Покровского монастыря за Рогожской заставой в убогих доме»[715], «за Петровскими воротами, к Воздвиженской церкви»[716] и около Марьиной рощи, у Божедомки. В Новгороде такое место находилось в Рождественском монастыре, «на полях»[717]. В убогих домах возле церкви был устроен погреб или яма, куда складывали тела покойников. Здесь они лежали до Троицы, точнее, до четверга на Троицыной неделе, когда их можно было, по церковному закону, похоронить. В этот день покойников клали в гробы, отпевали и закапывали в общей могиле[718].

В Санкт-Петербурге узников Петропавловской крепости хоронили на разных кладбищах — при Преображенской церкви в Колтовской слободе[719], у церкви Святого Матвея[720], на немецком кладбище на Каменном острове[721] и даже в Канцах (Ниеншанце)[722], однако чаще всего погребения умерших и казненных политических преступников совершались у церкви Сампсона Странноприимца на Выборгской стороне. Там похоронили умершего Павла Полуботка (1724), Ивана Посошкова (1726), А. П. Волынского, Петра Еропкина, Андрея Хрущева (1740) и других политических преступников[723].

Все знаменитые преступники были похоронены или в тюрьмах, или на месте ссылки. Единственное известное захоронение преступника в Петропавловской крепости относится к 5 декабря 1775 года. Тогда глубоко в землю на территории Алексеевского равелина закопали самозванку Тараканову[724]. На Соловках похоронили отца и сына Толстых, в Березове — А. Д. Меншикова, его дочь Марию, а также А. И. Остермана.

Когда Эрнст Миних, находившийся в ссылке в Вологде, попросил в 1760 году перевезти тело умершей жены на ее родину — в Лифляндию, то ему отказали. Сохранилась легенда, что в 1749 году жена Остермана вывезла тело мужа, облив его предварительно воском, из Березова, и похоронила в европейской части страны. То же сообщали некоторые авторы и о графине Е. И. Головкиной, якобы подобным же образом сохранившей тело скончавшегося в 1755 году мужа[725].

В суздальском Спасо-Евфимьеве монастыре умерших преступников хоронили ночью. Если шла речь о каком-нибудь старообрядческом старце, то старались сразу же скрыть могилу, разровнять образовавшийся холмик, заложить место погребения дерном, чтобы потом родные и почитатели не могли найти место погребения мученика[726]. И в других тюрьмах преступников старались хоронить «без оглашения», ночью. В отчете охраны о погребении умершего в холмогорском заточении в 1776 году принца Антона-Ульриха Брауншвейского сказано: «По полуночи во 2‑м часу» тело его вынесли без священника или