Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

Как стало известно потом, случай переписки супругов Гордт — редкостное исключение. Оно произошло благодаря добросердечию канцлера М. И. Воронцова, к которому попали письма графини Гордт. Он переслал их в начале 1760 года начальнику Тайной канцелярии А. И. Шувалову с таким письмом: «Мне сдается, что по неважности содержания их (письма жены. — Е. А.) можно графа Горта обрадовать известием о состоянии жены его, о которой он натурально беспокоиться должен, не получа чрез столь долгое время (уточним — полтора года. — Е. А.) ни одного от нея письма»[681]. Начальник Тайной канцелярии не мог, конечно, отказать канцлеру России в его просьбе обрадовать арестанта весточкой из дома и не позволить ему ответить жене.

Впрочем, послать письмо можно было и вопреки инструкциям, за деньги. Для этого нужно было договориться с охранниками. Они отдавали узникам передачи и милостыню с воли, носили (незаконно) подарки от одного колодника к другому. В 1736 году из‑за этого разгорелся скандал. Сидевшая в одиночке баронесса Соловьева попросила своего караульного, преображенца Федора Кислова, передать гостинец (булку) известному церковному деятелю Маркелу Родышевскому, сидевшему по соседству с ней. Солдат просьбу баронессы исполнил, но по дороге, осмотрев булку, обнаружил в ней серебряный рубль, вытащил его и, как потом объяснял, «издержал… на свои мелкие нужды» — по-видимому, попросту пропил. Через пять дней к Кислову пришел охранник Родышевского солдат Алексей Борисов с просьбой от Родышевского, чтобы Кислов из того рубля передал бы ему, через Борисова, «хотя гривны две денег». Но Кислов уже деньги потратил, кто-то на них донес, началось расследование.

Выяснилось, что заключенные находились друг с другом в постоянной «пересылке» — письменной связи именно через свою охрану, от которой узнавали о своих сотоварищах. Когда Соловьеву спросили, откуда она узнала о секретном узнике Родышевском, то она ответила, что «о нем слыхала в разговорах от караульных солдат»[682]. Между тем Родышевский числился в секретных узниках и когда в 1726 году его заключали в крепость, то в инструкции охране было сказано: «Держать в С<анкт>-Петербургской крепости от других колодников особо под крепким караулом»[683]. Сколь крепок был этот караул, видно из истории с булкой.

Хлеб вообще служил традиционной «капсулой» для передачи записок и денег. В 1752 году во время следствия по делу восставших работных людей Калужской провинции, охрана перехватила бабу с калачом, который та несла от одного заключенного к другому, а в калаче нашли записку: «В чем стояли, в том и стоять, и помереть»[684]. В калаче передавали в 1714 году деньги в «бедность» в Нижнем Новгороде. Они предназначались для подкупа сидящего там же изветчика, чтобы тот отказался от доноса[685].

Ванька Каин описывает, как к нему, попавшему в нижегородскую тюрьму за кричание «слова и дела», пришел его сообщник Петр Камчатка и под видом доброго самаритянина принес на всех заключенных милостыню — калачи. Каждый колодник получил по калачу, а Каин — даже два. При этом Камчатка тихо сказал: «Триока калач ела, стромык сверлюк страктирила», что на воровском языке означало: «Тут в калаче ключи для отпирания цепи», чем вскоре Каин и воспользовался. Он предварительно послал караульного драгуна «купить товару из безумного ряду», то есть из кабака. «Как оной купил, — продолжает Каин, — я выпил для смелости красовулю, пошел в нужник, в котором поднял доску, отмкнул цепной замок, из того заходу ушел. Хотя погоня за мною и была, токмо за случившимся тогда кулачным боем от той погони я спасся»[686]. Сидевший под арестом в Петропавловской крепости Лесток послал своей жене, находившейся в другом узилище крепости, записку, в которой советовал ей: «И пиши всегда в густой или жидкой каше. Токмо чтоб оная каша не чрез меру жидка была б. Кавалер весьма прилежно за мною смотрит чего я делаю, так что не знаю, усмотрел ли или догадался, что в каше мне то чинить удобно, ибо я беру ложкою в рот, еже никто не примечает»[687].

Из инструкции, которую (для ужесточения режима) после случая c Соловьевой написал для унтер-офицеров охраны А. И. Ушаков, видно, что торговцы съестным постоянно навещали арестантов и через них, как и через охрану, заключенные вели переписку между собой и с адресатами за пределами тюрьмы[688]. С древних времен в тюрьмы (в том числе и в Петропавловскую крепость) имели почти свободный доступ женщины (монашки, жены, другие родственницы и знакомые), которые приносили заключенным милостыню — еду, одежду, деньги и лекарства. Часто они подкупали охрану, которая без обыска пропускала их внутрь «бедности» и в колодничьи палаты. Одно политическое дело было начато по доносу колодника, который подслушал разговор своего сокамерника с пришедшей к нему женой. Женщина сидела рядом с мужем и «в голове у него искала»[689].

В инструкции 1749 года о содержании во время следствия в особом месте Ваньки Каина и его 38 сообщников сказано, что «если кто будет приносить пищу, то сперва самому (караульному офицеру) пробовать, кроме вина, и потом отдавать. Вина в милостыню не принимать от приносящих. Приносимые калачи и хлебы осматривать, нет ли в них чего-нибудь запеченого. Смотреть, чтоб между колодниками никаких ссор, непотребств и играния в карты или какие зерни не было. Осматривать, нет ли у колодников ножей или вредительных инструментов»[690]. Реально ж, колодники имели все, что хотели. Когда проводили обыски, то всегда находили в их вещах запрещенные ножи, вилки и особенно — строго-настрого запрещенные бумагу, перья. Из воспоминаний, доносов и протоколов о происшествиях в крепости мы узнаем, что конвойные пили с колодниками, пускали к ним женщин, давали им полную свободу играть на деньги в шашки, карты, зернь, устраивать «гонки» вшей. Охрана как бы не замечала грубейших нарушений режима, а фактически получала с майдана (карточного круга) дань и поэтому больше заботилась, как бы не пропустить появления внезапно нагрянувшего с проверкой дежурного офицера.

Как уже сказано, по старой традиции бедные колодники в кандалах отправлялись со своими сторожами «кормиться мирским подаянием» в город, а также ходили вместе на рынок за едой. По инструкции Ушакова 1732 года такие походы, как и приход торговцев в казармы, запрещались. На рынок мог ходить только караульный солдат, а купленную еду караульному унтер-офицеру предписывалось «прежде надкушивать», а потом уже отдавать своему «хозяину»[691]. Но предписания эти не соблюдались — «дурости» и злоупотребления процветали по-прежнему. Колодники (конечно, за исключением «секретных») «в мире побирались». Причем известно, что «походы» эти были выгодны конвою — часть собранных денег солдаты брали себе. Опытные колодники обладали настоящим искусством просить милостыню и производить на прохожих «жалостное» впечатление своими оковами, отрепьями, язвами и заунывным пением. Каждая группа имела свои места для попрошайничества и боролась за них со своими конкурентами из вольных нищих.

В 1732 году капрал Беляев водил своего «хозяина» из Петропавловской крепости дважды в баню, парился и, вероятно, отдыхал с ним в одной компании, естественно, на деньги колодника, за что охранника потом пороли плетью. Все такие нарушения записывались в приговорах канцелярии: «Арестантов слабо содержал и имел с ними, яко с неподозрительными людьми, обхождение»[692].

Солдаты и колодники происходили в основном из одного «подлого» класса, их объединяли общие, весьма приземленные интересы, схожие взгляды на жизнь. Несмотря на различие положения, в котором они оказались, это были люди одного круга. Когда из казармы уходил дежурный офицер, им всем становилось легче и веселее. По дружбе или за деньги с охранниками можно было о многом договориться. В 1799 году знаменитый Секретный дом Шлиссельбургской крепости прославился не только суровостью содержания своих узников,