Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

дежурства. Из инструкции трем офицерам о содержании Ивана Антоновича в Шлиссельбурге от 1762 года сказано: «В покое с ним (узником. — Е. А.) в ночное время ночевать вам всем, а днем может быть с ним и один, а другие двое могут по городу разгуливаться, чего ради меж собою сделать очередь»[635]. Возможно, столь «либеральный» режим охраны связан с тем, что сама казарма, в который сидел экс-император, круглосуточно охранялась наружными постами и необходимости держать в камере несколько охранников не было.

В 1732 году А. И. Ушаков издал распоряжение о «крепком смотрении» офицеров и унтер-офицеров за караульными солдатами тюрьмы Петропавловской крепости. Он писал, чтоб «означенных солдат за пьянство и за другие дурости наказывать, в чем в карауле будет безопасности». Начальствующие над солдатами должны были всегда помнить, что в Тайной канцелярии «колодники содержатся в секретных делах и от слабости караульных чтоб утечки и также и протчаго повреждения над собою не учинили»[636]. Охрана часто осматривала камеру, отбирая у колодников все острые и режущие предметы. Если узник все же сумел нанести себе рану, часового подвергали допросу и пытке. Его ждало разжалование и суровое наказание.

Охранникам строго запрещалось спать на посту, поэтому в камерах постоянно горели свечи. Это видно из описания заточения Ивана Антоновича в Шлиссельбурге, а также из материалов Тайной канцелярии в Петропавловской крепости. В 1718 году караульным солдатам было роздано восемь тысяч сальных свечей, что по тем временам было довольно много и должно было обеспечить круглосуточное освещение[637].

Из материалов сыска видно, что было в основном два вида содержания узников: «крепкое» и «обычное». При «крепком» смотрении охрану особо предупреждали: «Присланных из Москвы из Синодальной канцелярии (двух колодников. — Е. А.) принять… и содержать порознь под крепким караулом и никого к ним не подпускать…»; «Содержать ево, Санина, под крепким караулом и никого к нему не припускать, и писать не давать»; Семенова «в церковь и никуда не пускать, питья хмельного никакова не подпускать и пищу всякую откушивать, тому хто принесет и к нему никого не допускать, и быть у него на часах двум [часовым]»[638]. Чаще всего особый караул с оружием в руках находился в камере с важными государственными преступниками.

При «обычном» содержании узник мог (с некоторыми предосторожностями со стороны охраны) принимать гостей: «К полковнику Ивану Болтину хто к нему придет пускать, а при том быть ефрейтору караульному и салдату часовому и велеть смотрить, чтоб тайно не говорили, чернил и бумаги не допускать». Это постановление Тайной канцелярии от 11 мая 1725 года[639]. Кроме того, арестантов с таким режимом содержания отпускали на службу в Петропавловский собор: «Ростригу Якова Никитина пускать к церкви, понеже он хощет постится и стоять в сенях, а ежели двери церковные затворят и быть в церкви и стоять близ дверей, а з другими ево братьи колодниками не пускать и ничего говорить не давать». Это было главное условие, которое распространялось и на других арестантов: пускать в церковь порознь, чтобы «розговоров между собою… они не имели». Наконец, некоторых узников разрешали «пускать за город (то есть из крепости. — Е. А.) для милостины под караулом»[640]. Этими прогулками в кандалах надеялись поправить подорванное сидением в тюрьме здоровье арестанта: «Ево ж Языкова пускать ходить по городу (речь идет о городских кварталах. — Е. А.) для болезни цинготной»[641].

Офицеры и солдаты охраны были фактически сокамерниками узника, которого в тюрьме Петропавловской крепости именовали «хозяином». Они не имели права без доклада покидать камеру. Когда в 1767 году Арсения Мациевича заточили в Ревельскую крепость, то офицерам охраны было запрещено отлучаться из крепости, а в гости можно было ходить только с разрешения обер-коменданта, что вызывало недовольство охранников, вероятно, искренне желавших своему «хозяину» скорейшей смерти, а себе освобождения от тягостной службы[642]. Через охранников колодники вызывали следователей, что записывалось в журнале. 16 мая 1725 года «содержащийся колодник синодский секретарь Герасим Семенов по полудни в седмом часу говорил при караульном… Преображенского полку стоящем на гоупвахте… Сидоре Украинцове и при караульном же того же полку… каптенармусе Никите Данилове: „Желает-де он, Герасим, видеть очи ея и. в… и имеет он ея высочества нечто донести и о том того ж числа репортовано… Ушакову“». Начальник Тайной канцелярии об этом Семенова «спрашивал словесно», а потом доложил Сенату. Сенаторы «приказали тому секретарю Семенову дать чернил и бумаги что и дано»[643].

В 1736 году дежурный подпоручик Кирилл Бехтеев объявил в Тайной канцелярии, что колодница Соловьева «говорила ему, Бехтееву, чтоб об ней, Степаниде, доложил он, Бехтеев, его превосходительству (Ушакову. — Е. А.), что имеет она объявить некоторую нужду». Оказалось, что баронесса — неудачная доносчица на своего зятя, тайного советника Василия Степанова, вдруг вспомнила, что в чулане московского дома ненавистного ей зятя есть сундук, в сундуке же — шкатулка, «а в той шкатуле имеетца показанное в Тайной канцелярии по делу письмо оного зятя ее Степанова… якобы обер-камергер (Бирон. — Е. А.) с е. и. в. любитца», для чего она и подняла охрану своим заявлением[644].

Охрана регулярно сообщала по начальству о состоянии здоровья узника, которое она берегла как зеницу ока. До нашего времени дошла переписка лейб-медика Л. Блументроста с генералом Ушаковым о больных арестантах. Ушаков часто просил лейб-медика прислать врача для лечения арестантов, поскольку лекарь к ним не ходит, и многие узники «пришли в тяжелые болезни», что наносит вред интересам государственной безопасности[645]. Особое внимание уделялось состоянию пытанных в застенке колодников. В указе 16 февраля 1746 года и в проекте Уложения 1754 года говорится, что охране «надобно смотреть, чтоб те места, где колодники сидят, содержаны были в чистоте и без духоты, дабы посаженным не могло от того приключиться болезни»[646]. О состоянии здоровья арестантов нужно было знать следователям, чтобы при выздоровлении узника продолжить с ним прерванную «беседу». При приближении смерти арестанта охрана была обязана послать к умирающему попа и снять с него «исповедальный допрос» (о нем см. ниже).

Охранники наблюдали и за настроением арестанта, записывали разговоры, в которые он пускался. Чем выше был статус узника, тем подробнее отчеты и внимательнее присмотр. За каждым движением такого «хозяина» тщательно следили, периодически обыскивая и отбирая все, что казалось подозрительным[647]. Обо всем этом охранники писали подробные рапорты. Сохранился рапорт капитана Андрея Лопухина, надзиравшего в Шлиссельбурге за Бироном. 23 апреля 1741 года он писал, что Бирон заболел, но вскоре «от болезни избавился и ходит в покоях по-прежнему»[648]. Дошли до нас и детальные отчеты начальников охраны Ивана Антоновича в Шлиссельбургской крепости. Офицеры охраны подмечали все мелочи в поведении арестанта, всякие подозрительные действия его пресекались, охранники не давали ему по ночам заниматься онанизмом, прятать какие-то вещи[649]. Подробно сообщали охрана и следователи о состоянии больной самозванки Таракановой, а также сидевшего в Ревельской крепости Арсения Мациевича[650].

За 1794–1795 годы сохранились донесения охраны о сидевшем в Петропавловской крепости Тадеуше Костюшко. В них отмечались малейшие нюансы настроения узника. Так, 9 декабря 1794 года премьер-майор Василий Титов писал генерал-прокурору А. Н. Самойлову: «Донеся вчерашнего дня вашему превосходительству о задумчивости господина Костюшки, которая умножается час от часу сильнее, даже до такой степени, что начинает забываться и беспрестанно плачет. Сколько ни старался его уговаривать, но ничего не помогает, к чему приписать оное его поведение не знаю и для того большое опасение имею в рассуждение его жизни, о чем честь имею представить на рассмотрение вашего превосходительства». Через несколько дней Титов сообщал: «Грусть его несколько уменьшилась, как примечаю, но начал кашлить и чрезвычайно мало спит каждую ночь»; «С утра до вечера сидит на одном месте в превеликой задумчивости; вчерашний