Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

лежала лишь смятая фольга. Но в груди, словно отложилось, запечаталось навеки новое воспоминание. О грязном, перепачканном личике девочки, впервые за долгое время попробовавшей шоколад и удивившейся его сладости. И это воспоминание было не слабостью. Не изменой памяти павших. Оно было ещё одной границей, которую он, комбат Глебов, провёл внутри себя на этой войне. Границей между священным долгом мщения и бессмысленной, опускающей до уровня врага жестокостью. Между солдатом и палачом.

Он снова посмотрел на запад, в сторону Тиргартена и центра, где рвались снаряды тяжёлой артиллерии и полыхало багровое зарево. Туда, где решалась судьба последних часов войны. И он знал, что пойдёт туда и будет делать то, что должен. Будет стрелять, командовать, рисковать, убивать. Ради долга. Ради памяти. Ради будущего, в котором такие девочки не должны будут бояться, выбегая на улицу.

Но теперь он знал и другое, с новой, болезненной, остротой: когда всё это наконец кончится, в мире, который они отвоюют, должно остаться место. Место не только для памяти о мёртвых, для монументов и слёз. Но и для простой, немудрёной сладости. Для живых. Для детей. Любых детей. В том числе и для той, что сейчас пряталась в подвале на Принценштрассе, сжимая в руке плитку, которую дал ей враг.

— Вперёд, — сказал он просто, без пафоса, и батальон, как единый, закалённый организм, двинулся за своим командиром дальше, в самое пекло последних, самых отчаянных, боёв. Но теперь они шли не только с ненавистью. Они шли и с этой новой, странной, щемящей тяжестью понимания — понимания того, ради чего, в конечном счёте, и была вся эта долгая, страшная дорога от Ленинграда до Берлина.

Глава двадцать шестая

Сто двадцать пять метров

30 апреля 1945 года. Берлин

Дым. Он был не просто везде. Он был сущностью этого дня, этой минуты, этого часа. Он въедался в склеры глаз, забивал поры лёгких тягучей, маслянистой сажей, прятал бледное апрельское солнце за непроглядной серо-жёлтой пеленой. Берлин горел не отдельными очагами — он тлел всей своей каменной, бетонной, асфальтовой плотью. Дым от горящей обивки кресел в бункерах смешивался с цементной пылью от рушащихся столетних стен, с едкой пороховой гарью, создавая жуткую, густую мглу, в которой время суток угадывалось только по интенсивности канонады — утром она нарастала, к полудню достигала пика, к вечеру стихала, но не умолкала никогда.

266-я Артёмовская не была в первых шеренгах, штурмовавших ступени Рейхстага. Её задачей было сжимать стальное кольцо в самом центре, методично выбивая врага из правительственного квартала, блокируя отчаянные попытки прорыва к западу, к спасительной Эльбе. Батальон Глебова держал ключевой участок у канала, на подступах к зданию Кроль-Оперы, прямо напротив гигантского, почерневшего от копоти и изрешечённого снарядами купола. До него было, как когда-то в Ленинграде от их дома до булочной на 7-й линии, — сто двадцать пять метров. Когда-то приходилось проходить эту дистанцию, чтоб взять свои сто двадцать пять граммов хлеба. А сегодня предстояло пройти эти сто двадцать пять, самых яростных, самых кровавых, метров войны.

Бой здесь не утихал ни на секунду, превратившись в непрерывный, изматывающий гул. Казалось, немцы собрали на этих крохотных, иссечённых воронками пятачках последних, самых отчаянных, фанатиков: эсэсовцев из разбитых дивизий «Нордланд» и «Шарлемань», моряков-зенитчиков с зелёных островов, мальчишек из «гитлерюгенда» с лицами стариков. Они дрались с холодным, методичным остервенением обречённых, цепляясь за каждый подвал, каждый этаж, каждую груду кирпича, как за последний рубеж перед вечностью. Стреляли из «панцерфаустов» по любому силуэту, бросались под гусеницы «тридцатьчетвёрок» со связками гранат, контратаковали малыми группами, не считаясь ни с какими потерями.

Лёня руководил боем из полуразрушенной каменной беседки в парке Тиргартен, уцелевшей чудом. Его командный пункт представлял собой груду мешков с песком, накрытых трофейным танковым люком от «пантеры». Отсюда он видел и свой передний край — окопавшихся в воронках от пятисоток и за баррикадами из трамвайных вагонов бойцов, — и серую, мрачную громаду самого Рейхстага, из тысяч окон, пробоин и амбразур которого непрерывно, как из огнедышащей горы, полыхали короткие, яростные вспышки выстрелов. Гул сражения был оглушительным, сплошным, физически давящим: сухой треск автоматных и пулемётных очередей, разрывы гранат, тяжёлые, глубокие удары артиллерии прямой наводки, воющие сирены где-то в глубине города.

И он был спокоен. Неравный, выгоревший, абсолютный покой вулкана после извержения. Всё, что могло гореть в нём — вся ненависть, вся ярость, вся боль, — давно выгорело дотла, превратившись в плотную, холодную, незыблемую золу решимости. Он отдавал приказы коротко, чётко, без эмоций, по рации или через связных, которые, согнувшись в три погибели, ползли под шквальным огнём от одного взвода к другому. Его голос был хриплым от дыма и недосыпа, но не дрогнул, не сбился ни на полтона.

— Второму взводу: бронетранспортёр у разрушенного фонтана — два «фауста» с фланга. Немедленно. Цель — гусеницы.

— «Валун», я «Гранит». Квадрат пять-семь, огонь на подавление. Там скапливается пехота за развалинами гостиницы. Шесть снарядов, беглый.

— Маркову: повторяю, не лезть в лоб на пулемёт в том особняке. Обход через канализационный коллектор, координаты передал. Взять с тыла.

Рядом, прижавшись спиной к холодной каменной кладке, сидел Егор. Он уже не мог бегать, его правая нога, прошитая осколками под Миусом и добитая на Одере, окончательно отказала, превратившись в бесполезную, ноющую ношу. Но он наотрез отказался от эвакуации. Теперь он был «глазами», «памятью» и «совестью» батальона — ворошил потрёпанные карты, отмечал трофеи в потрёпанном блокноте, раздавал последние патроны из НЗ.

— Третий «тигр» с левого фланга, у моста, подбит, — хрипло доложил он, не отрываясь от стереотрубы. — Горит знатно, башню сорвало. Пехота от него, как тараканы, разбегается.

— Хорошо, — кивнул Лёня, даже не взглянув. Он посмотрел на трофейные немецкие часы с люминесцентным циферблатом. Четырнадцать тридцать. Этот адский бой шёл уже шестой час без минуты передышки.

Именно в этот момент, в промежутке между двумя очередями «максима», он заметил странное движение на верхних этажах Рейхстага. Привычные, яростные вспышки выстрелов у окон третьего и четвёртого этажей вдруг сменились какими-то другими, более хаотичными, беспорядочными всполохами — не снизу вверх, а как бы из глубины здания наружу. Потом со стороны гигантского здания донёсся не просто усилившийся грохот, а нарастающий, яростный, многоязычный рёв многих десятков, сотен глоток. Не немецкий отрывистый командный крик «Achtung!» или «Feuer!». Что-то другое. Что-то знакомое до боли, до слёз, до спазма в горле.

Лёня инстинктивно схватил стереотрубу, выставил резкость. Он поймал в окуляр кусочек массивной колоннады у самого основания купола. Там, среди клубов дыма