Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Егор, тяжело прихрамывая, волоча раненую ногу, подошёл и с облегчением опустился на обломок каменного парапета. Он был грязен, закопчён, но в его глазах светилась та же странная, усталая ясность.

— Ну, комбат, — сказал он, и его хриплый голос был почти ласковым. — До самого сердца, получается, доползли. До самых кишок. Осталось теперь только… добить. Дожать.

— Да, — тихо, но очень чётко ответил Лёня. Он повернул голову и посмотрел на юго-запад, туда, где в клубах дыма и пожарного зарева высились гигантские, мрачные силуэты разрушенных правительственных зданий. Где-то там был Рейхстаг. Где-то там, в глубоком подземелье под имперской канцелярией, заканчивалась агония того, кто начал эту войну. Где-то там через несколько дней или часов должна была закончиться и его война. — Осталось только добить.

Он медленно, почти ритуально, достал из левого нагрудного кармана гимнастёрки свой солдатский медальон. Потрогал холодный металл, открыл крышку со знакомым щелчком. Внутри, на вате, лежали истлевшие до полупрозрачности клочки фотографии и холодная, потемневшая, в запёкшейся крови звёздочка ордена Ладоги. Он поднёс открытый медальон к своим потрескавшимся губам, прошептал что-то беззвучное, что знали только он и те, чья память хранилась в этой жестяной коробочке. И аккуратно захлопнул крышку. Звонкий щелчок прозвучал, как точка в долгом предложении.

Завтра предстояло идти дальше — в самый центр этого ада, к Рейхстагу, к имперской канцелярии, туда, откуда пришла на его землю вся эта боль, весь этот голод, весь этот холод. Но теперь он шёл не только с ненавистью, выжженной в душу. Он шёл с доказательством. С живой, неистребимой картиной материнского лица в сердце, которое он пронёс, как святыню, через всю войну, до самых стен этого проклятого города. И с тихой, абсолютной, непоколебимой уверенностью, тверже гранита и стали: счёт будет закрыт. Закрыт полностью. До последней крошки хлеба. До последнего камня в его родном, выстрадавшем Ленинграде. До последнего вздоха.

Глава двадцать пятая

Шоколадка

Они продвигались по улице Принцештрассе, которая когда-то, наверное, была респектабельной и оживлённой, а теперь представляла собой череду обугленных, оплывших руин и бессмысленных баррикад из мебели, книг и булыжника. Бой в этом квартале стихал, переходя в отдалённые, эхообразные перестрелки и глухие взрывы где-то впереди, ближе к Шпрее. Воздух был едким, колючим коктейлем из гари горящей древесины и бумаги, известковой пыли и сладковато-приторного, тошнотворного запаха, пробивавшегося из-под завалов, — запаха, который каждый из них знал и ненавидел больше всего.

Батальон двигался расчленённой, опытной цепью, прижимаясь к уцелевшим стенам, прочёсывая подвалы и полуразрушенные подъезды с отточенной, почти ритуальной осторожностью. Лёня шёл чуть позади головного дозора, в центре группы управления. Его глаза, острые и выцветшие от бессонницы, как старые монеты, сканировали каждую дверную щель, каждое тёмное окно, каждый силуэт. В ушах ещё стоял оглушительный звон и гудел адреналиновый гул от недавней короткой, но яростной перестрелки с группой эсэсовцев, засевших в подвале разрушенного универмага. Их выкурили гранатами и огнемётами. Теперь впереди, за перекрёстком, согласно потрёпанной карте, начинался парк Тиргартен — последний зелёный массив перед правительственным кварталом.

И вдруг из-под груды битого кирпича и штукатурки у основания полуразрушенного доходного дома метнулась маленькая, тёмная, несуразная фигурка. Не солдат. Ребёнок. Девочка. Лет пяти-шести, не больше. Её лицо было перепачкано сажей и следами высохших слёз, светлые, почти белые волосы слиплись в грязные, колтуноватые пряди. Она выскочила, словно испуганный, затравленный заяц, и замерла посреди улицы, среди обломков и осколков, растерянно озираясь широкими, неестественно огромными от ужаса глазами. На ней болталось слишком большое, грязное, когда-то голубое платьице и валенки на босу ногу, явно подобранные впопыхах или найденные в развалинах.

Следом за ней, с отчаянным, неслышным криком, из того же тёмного провала подвала выпорхнула женщина — худая до прозрачности, бледная, с диким, неосознанным взглядом загнанного зверя. Она рванулась к девочке, схватила её за тонкую ручку, пытаясь тут же, рывком, утащить обратно в спасительную темноту, подальше от этих огромных, грязных, страшных русских солдат с длинными чёрными автоматами. Её движения были резкими, паническими, лишёнными всякой логики, кроме инстинкта.

У нескольких бойцов головного дозора, у молодых, чьи нервы были натянуты, как струны, инстинктивно, на уровне рефлекса, дрогнули стволы, нацелившись на движущиеся цели. Это была доля секунды, но Лёня среагировал быстрее собственной мысли. Его рука, зажатая в кулак, резко, как пружина, взметнулась вверх — отмашка, означавшая «Стой! Цель!» и одновременно «Не стрелять!». Его голос, хриплый от дыма и команд, прозвучал негромко, но с такой железной, не допускающей возражений интонацией, что прорезал напряжённую, звенящую тишину улицы:

— Стоять! Не стрелять! Все на месте!

Стволы, как по приказу, опустились. Все замерли, затаив дыхание. Мать, вцепившаяся в руку дочери, тоже застыла, вжавшись спиной в шершавую стену. Её взгляд, дикий, полный первобытного страха, метнулся от солдат к Лёне, который стоял теперь в нескольких шагах, отделяемый от них лишь грудой битого кирпича. Он был воплощением кошмара их пропаганды: в грязной, порванной в нескольких местах, пропахшей потом и порохом шинели, с автоматом на груди, с лицом, покрытым слоем копоти, пыли, давно не бритой щетиной и той особой, неподдельной усталостью, что делает человека похожим на каменное изваяние. Настоящий солдат-мститель, пришедший из ледяного ада, чтобы покарать их мир.

Женщина, похоже, сочла, что это её последние секунды. Она судорожно прижала к себе девочку, которая тихо, подавленно всхлипывала, и внезапно закричала. Крик вырвался срывающимся, истеричным голосом, на ломаном, корявом русском, которому её, должно быть, учили на фабрике или по листовкам, готовя к оккупации:

— Гитлер капут! Капут! Капут! — Она трясла головой, её глаза были полны слёз, смешивающихся с грязью на щеках. — Нихт шиссен! Битте… кинд! Нихт… кинд!

«Не стреляйте, ребёнок». Этот крик, полный животного, абсолютно искреннего материнского ужаса, прозвучал как удар обухом по накалённой докрасна стали. Он не требовал перевода.

Лёня стоял неподвижно, но внутри у него всё сжалось в один ледяной, болезненный, рвущийся наружу ком. Он смотрел на эту сцену: испуганная, трясущаяся женщина, плачущая девочка, грязь, холод, разруха, безысходность. И перед его внутренним взором, наложившись на реальность, всплыло совсем другое, давнее, лицо. Не восковое и спокойное, как у матери в последние минуты, а живое, испуганное, голодное, с огромными, ввалившимися глазами. Лицо ленинградского ребёнка, такого же возраста, выглядывающего из тёмного, промёрзшего подъезда на Литейном проспекте в январе сорок второго. Такие же широкие, не по-детски понимающие глаза, полные не любопытства, а бездонного ужаса перед миром, который решил