Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

пляж для высадки. С другой — именно поэтому оборона здесь была особенно плотной, насыщенной огневыми точками, вкопанными в дамбы и холмы. Штурмовые группы должны были переправиться в кромешной темноте, под прикрытием ночи и огневого вала артиллерии, которая должна была «утюжить» противоположный берег до, во время и после высадки.

Отправлялись после полуночи, когда ледяная мгла сгустилась до состояния чёрного, непроглядного молока. Лёня, как и на Днепре, как и на Висле, шёл в первой лодке. Рядом, на вёслах, сидели Марков и два самых крепких бойца. Егор, несмотря на все протесты и уговоры, остался на восточном берегу — его задачей была организация прикрытия огнём с исходных позиций и эвакуация раненых обратно. «На тот раз, Лёнь, хватит с меня водных процедур, — хрипло сказал он, пожимая Лёне на прощание руку. Рукопожатие было долгим, крепким, в нём было всё: и удача, и память, и предчувствие беды. — Тащи их, старлей. Тащи живыми».

Плыли в гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь свистом ветра и редкими, приглушёнными всплесками. Скрип уключин, шуршание вёсел о воду казались в этой тишине оглушительно громкими, предательскими. Лёня, сидя на носу, вцепившись в холодное дерево борта, впивался глазами в тёмную полосу берега, пытаясь угадать в ней очертания. Он не думал о смерти. Он вытеснил эту мысль много боёв назад. Он думал о движении. О ритме вёсел. О расстоянии, которое таяло слишком медленно. О том, чтобы вовремя, за несколько десятков метров до берега, дать сигнал ракетой для переноса огня.

И немцы, конечно, их обнаружили. Но позже, чем можно было ожидать. Возможно, ветер и тёмная вода сыграли свою роль. Когда до вожделенной твёрдой земли оставалось не более пятидесяти метров, над рекой, с сухим, шипящим звуком, вспыхнула первая осветительная ракета. Не одна — сразу несколько, одна за другой. Белый, мертвенный, слепящий свет, от которого на миг перехватывало дыхание, залил всю речную гладь, выхватив из тьмы десятки утлых, жалких судёнышек с замершими в них людьми. И в тот же миг, без паузы, берег ожил. Загрохотало, застрочило, засвистело. Пулемётные трассы, похожие на нитки огненных бусинок, потянулись к лодкам. С берега ударили миномёты, чьи мины с тонким воем врезались в воду, поднимая чёрные фонтаны. Прямой наводкой начала бить артиллерия — снаряды с тяжёлым плеском рвались между лодками, опрокидывая их, кроша в щепки. Вода вокруг закипела от пуль и осколков.

— Греби! Греби, чёрт вас возьми! Не сбавлять! — закричал Лёня, его голос сорвался от напряжения, и сам схватился за запасное, скользкое от инея весло.

Их лодку качнуло от близкого разрыва мины, с левого борта хлынула ледяная, обжигающая холодом вода. Кто-то сзади вскрикнул — коротко, удивлённо — и умолк. Лёня продолжал грести, чувствуя, как промокшая насквозь шинель и ватник смерзаются в ледяной панцирь, сковывая движения. До берега, до этой спасительной твёрдой земли, которой он сейчас желал больше жизни, оставалось всего ничего. Он уже видел не просто темноту, а смутные очертания разрушенной каменной дамбы, к которой надо было пристать, за которой была хоть какая-то защита.

Лодка наконец с глухим, мягким ударом ткнулась днищем во что-то топкое, вязкое — в илистый, обледенелый берег. Лёня первым, не раздумывая, вывалился за борт. Ледяная вода хлестнула ему по груди, отняв дыхание. Он не побежал — он пополз, волоча за собой автомат, увязая по пояс в липкой, студенистой грязи. За ним, спотыкаясь, падая под огнём, выскакивали другие — Марков, бойцы. Первая линия немецких окопов была всего в тридцати, в двадцати метрах. Оттуда били в упор, почти в упор, видя каждый чих.

— Гранаты! В траншею! — хрипло, захлёбываясь грязью и адреналином, скомандовал Лёня, швыряя свою «лимонку» в сторону оранжевых вспышек выстрелов. За ним последовали другие. Серия оглушительных, сдавленных взрывов, крики на немецком. Они, облепленные грязью, синие от холода, ворвались в первую траншею. Завязалась короткая, яростная, слепая рукопашная в темноте, освещаемой только вспышками выстрелов. Лёня бил прикладом по мелькающим силуэтам, стрелял в упор, чувствуя, как его тело работает на чистом рефлекторном автомате, а разум, отделённый от этой бойни, холодно и чётко фиксирует детали: вот там, за поворотом, строчит пулемёт MG–42 — его надо заставить замолчать любой ценой; вот из того блиндажа ведут огонь — нужна граната в амбразуру; вот наши ребята залегли под фланговым огнём — надо их поднять.

Им удалось зацепиться за крохотный, окровавленный плацдарм — участок траншеи и прилегающей дамбы длиной метров в пятьдесят, не больше. Но немцы опомнились с пугающей быстротой. Начались контратаки. Сначала силами ближайшей пехоты, которая пыталась сбросить их обратно в реку. Потом, когда стало ясно, что с ходу не вышло, в дело пошли самоходные орудия «штуг» и даже, как выяснилось позже, несколько танков «пантера», выдвинутые на прямую наводку с соседних высоток. Их клочок земли простреливался насквозь с трёх сторон. Каждый час, каждая минута стоили крови, жизней, кусков плоти.

Лёня, весь в грязи, с кровью на лице от пореза осколком, с обмороженными, нечувствительными щеками, продолжал командовать. Он был везде: перебрасывал горстки бойцов на самые проседающие участки обороны; вызывал по рации, едва работавшей в этой мясорубке, огонь нашей артиллерии с восточного берега, пытаясь корректировать его по сбивчивым координатам; сам ложился за трофейный «панцерфауст», когда самоходка подползала на опасное расстояние. Он не щадил себя — высовывался из-за бруствера под свист пуль, чтобы оценить обстановку; бежал под огнём через открытое пространство, чтобы вытащить в укрытие тяжелораненого бойца. Но он щадил людей. Когда увидел в стереотрубу, как молодой, недавно назначенный лейтенант Сухов, командир соседнего взвода, ведёт своих оставшихся в живых бойцов в отчаянную, почти самоубийственную лобовую контратаку на превосходящие силы немцев, он резко, почти криком, окликнул его по рации:

— «Верба», я «Гром»! Сухов, остановись! Немедленно останови людей! Закрепиться на месте и отбиваться огнём! Не лезь под пули, это бессмысленно!

— Они нас всё равно задавят! Нас тут осталось горстка! — донёсся в ответ истеричный, срывающийся на фальцет крик.

— Не задавят, если головы не подставлять! — рявкнул Лёня такой интонацией, от которой, казалось, мог замолчать пулемёт. — Я вызываю огонь на себя. В ста метрах перед твоим участком. Сиди и жди. Прячься.

И через минуту, казавшуюся вечностью, шквал наших снарядов, точный и страшный, обрушился точно на указанный квадрат перед позициями взвода Сухова. Атака немцев захлебнулась, смешалась, откатилась. Позже, когда было немного тише, лейтенант Сухов, перевязывая осколочную рану на руке, подошёл к Лёне. Он не сказал ни слова. Просто молча, глубоко, по-солдатски кивнул. В его взгляде был не стыд