Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

маленький, истончившийся от постоянного прикосновения, заветный клочок бумаги с адресом на Петроградской стороне. Долг перед живыми, перед будущим. Оба долга, сплетённые в один тугой узел, вели его дальше. До самого конца. До Берлина. До Невского проспекта.

— Пойдём, Егор, — сказал он, глухо, натягивая на голову помятую, с вмятиной от осколка каску. — Людей собрать надо, раненых отправить, своих… своих похоронить по-человечески. Оружие проверить, патроны посчитать. — Он взглянул в сгущающиеся сумерки за окном. — Завтра, гляди, снова «вперёд» прикажут. До самого Берлина. И мы дойдём. Обязательно дойдём.

Глава двадцать третья

Одер

Февраль 1945-го встретил их не тихим морозом, а ледяным, скулящим ветром, который нёсся с широкой, серой, безрадостной глади. Одер. Не стремительная горная река, не живописный поток. Это был водяной гигант, равнодушный и древний. Широкая, неторопливая, тяжеловесная лента, скованная подёрнутым трещинами, местами уже посиневшим от воды льдом. За ней — плоские, тоскливые низины, паутина каналов, низкие дамбы, а дальше — пологие, унылые холмы, сливающиеся с низким февральским небом. И за этими холмами, всего в семидесяти километрах, лежал уже не миф, не символ ненависти, а конкретный, чётко нанесённый на все карты пункт с жирной готической надписью: BERLIN.

Но между ними и Берлином стояла река. И не просто река, а последний серьёзный природный рубеж. И на нём — немецкая армия, сжатая в последний, отчаянный, озверелый кулак. Они, прошедшие от Волги и Невы, прекрасно понимали: Одер — это предел. За него будут держаться не просто упорно. Здесь будут биться насмерть, с исступлением обречённых, знающих, что отступать больше некуда.

Их 266-ю Артёмовскую, потрёпанную до кровавых лохмотьев, но не сломленную духом январским маршем-броском от Вислы, подтянули к восточному берегу Одера в первых числах февраля. Передышка была короткой, нервной, пронизанной лихорадочной деятельностью. Маленький немецкий городок на их участке, изуродованный артналётами, был переполнен войсками до отказа. Улицы забиты техникой, каждый уцелевший подвал превращён в штаб или медпункт. Воздух гудел не только от рокота моторов и лязга гусениц, но и от напряжения. Осязаемого, как электричество перед грозой. Каждый рядовой и каждый генерал знали — готовится последний великий бросок через реку. И каждый знал, что цена его будет немыслимой.

Лёня, теперь уже старший лейтенант Глебов (звание пришло с курьером после Глейвица вместе с тяжёлой коробочкой ордена Александра Невского; он принял и то, и другое молча, кивком, и тут же убрал орден на дно вещмешка, под чистые портянки), стоял на обледенелом, глинистом обрыве и смотрел в стереотрубу. Западный берег в предрассветных сумерках казался пустынным, мёртвым, застывшим. Но он, прошедший через ад переправ через Днепр и Вислу, знал — эта пустота самая лживая из всех. Каждая дамба, каждый тёмный силуэт разрушенной фермы, каждый куст ракиты, каждый, даже самый незначительный, бугорок на том берегу были пристреляны десятками стволов, нашпигованы минами, начинены пулемётными гнёздами, снайперскими парами и наблюдателями с прекрасной оптикой.

Егор, тяжело опираясь на свою вечную, изъеденную осколками трость, прислонился к ржавому борту полузатопленной, искорёженной баржи, служившей им укрытием от ветра.

— Красота, а? Ширь-то какая, — пробормотал он, закуривая. — Прям как наша Нева в разлив, помнишь, у Литейного моста? Только вода тут… злее. Грязнее. И нарочно, сволочь, поперёк дороги встала.

Подготовка к форсированию шла лихорадочно, днём и ночью. Собирали всё, что могло держаться на воде: утлые рыбацкие лодки-плоскодонки, самодельные понтоны из бочек и досок, снятые с танков баки, плоты, сколоченные на скорую руку из ворот, дверей, разобранных сараев. Горький опыт Днепра был учтён — теперь у каждого бойца был индивидуальный плавательный мешок, набитый сухой, шелестящей соломой. Тренировались до изнеможения: быстро грузиться в шаткие посудины, грести синхронно и бесшумно, выскакивать на илистый берег, не застревая, сразу рассыпаться в цепь. Лёня лично, не доверяя сержантам, проводил занятия со своей ротой — недавно пополненной, ещё пахнущей тылом, молодыми, необстрелянными мальчишками, прибывшими прямиком из запасных полков Сибири и Урала. Он смотрел в их испуганные, но отчаянно пытающиеся казаться храбрыми глаза, и видел в них себя — себя образца сорок второго года, такого же зелёного и растерянного перед лицом вселенской мясорубки. Только у этих за спиной не было ледяного кошмара блокады, а впереди маячил не первый, а последний, самый страшный, бросок. Бросок в самое сердце беды.

Перед самой операцией к ним, прямо в траншеи на самом берегу, прибыл комдив. Не для парадного построения и пламенных речей перед строем, а так, как и положено — в грязь, под холодный ветер. Он был седым, с лицом, изрезанным не годами, а шрамами и такой усталостью, что, казалось, она въелась в кости. Но его голос, когда он заговорил, звучал негромко, чётко и жёстко, как удар сапёрной лопатки о мёрзлую землю:

— Бойцы и командиры Артёмовской! За вашими плечами — тысячи километров военных дорог. От Донбасса до берегов этой реки. Вы брали города-крепости, форсировали великие реки, ломали хребет той армии, что мечтала поработить весь мир. Впереди — последняя большая вода. И за ней — логово. Логово того самого зверя, что пришёл к нам в дом, жег наши города и убивал наших детей. Там, за Одером, для них война кончится. Навсегда. А для нас начнётся та самая, выстраданная справедливость. Я не буду врать и говорить, что будет легко. Будет ад. Но мы, артёмовцы, уже прошли через столько кругов ада, что он нам почти родной. И мы пройдём через этот последний. И выйдем по ту сторону. Чтобы наши дети, внуки, правнуки никогда в жизни не знали, что такое война. Никогда! За дело, артёмовцы! За Победу!

Громовое, срывающееся на крик «Ура!» прокатилось по берегу, подхваченное сотнями глоток. Но Лёня стоял молча, чуть в стороне, прислонившись к стенке траншеи. Он смотрел не на седого генерала, а на лица своих бойцов. На старых, «артемовских» волков, кивающих с мрачной, привычной решимостью — ну, ещё одна речка, дело знакомое. На новых, у которых в глазах от этих слов вспыхнул не просто огонёк, а целое пламя, на миг затмившее животный страх. «Дайте им только дожить, — пронеслось в голове у Лёни, холодной, отстранённой мыслью. — Дайте им только вгрызться в тот берег. А уж что там такое “справедливость”… они потом сами разберутся. Если выживут».

Их роте как «одной из наиболее опытных» выпало форсировать Одер в районе старой, полуразрушенной водяной мельницы, где река делала небольшую, коварную петлю. Место это, по данным разведки и показаниям пленных, было с одной стороны удобным — пологий, песчаный