Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

лентой Вислы клубился молочный туман. Где-то там, в глубоком, относительно безопасном тылу, в госпитале с высокими окнами, была Катя. Она ждала. Она верила. А здесь, на этом белом, проклятом, простреливаемом со всех сторон клочке земли, он снова должен был готовиться к бою. Не к стычке, а к большому, страшному, решающему бою.

Он машинально сунул руку под гимнастёрку, нащупал на груди, рядом с холодным солдатским медальоном, крохотный, сложенный в несколько раз, истончившийся от постоянного прикосновения клочок бумаги. Адрес на Петроградской стороне. Он сжал его в ладони, будто пытаясь впитать в пальцы тепло далёкого, почти мифического дома.

— Прорвёмся, — прошептал он в белое, беззвучное марево снега, и его дыхание вырвалось облачком пара, тут же разорванным ветром. — Обязательно прорвёмся. Для тебя. Для всех. Для него.

И, встряхнув головой, как бы сбрасывая с себя ледяную дремоту скорби, он твёрдым шагом пошёл вдоль траншеи к своей роте, к людям, которых ему предстояло снова вести в бой и которых он был обязан провести через этот грядущий ад живыми — насколько это было в его власти. Война продолжалась, и его война — война командира — была самой тяжёлой из всех.

Глава двадцать вторая

Глейвиц

Январь 1945-го обрушился на Польшу не просто морозом, а вселенским, космическим холодом. Это был холод, выжигающий душу. Воздух не просто звенел — он вибрировал ледяной, прозрачной дрожью, и каждый вдох обжигал лёгкие, как стальная стружка. Земля, промёрзшая на метр, а то и глубже, отзывалась под сапогами не глухим стуком, а высоким, звенящим гулом, будто они шли по гигантской литой плите. Но этот звон был иным. Не пустым и леденящим, как в той блокадной комнате на Васильевском острове. Он был натянутым. Как тетива исполинского лука, которую тянут из последних сил. Вся Сандомирская дуга, этот гигантский стальной изгиб, впившийся в тело Европы, дрожала от скрытого, клокочущего нетерпения. Тишина перед рассветом была гулкой, насыщенной незримым движением тысяч людей, рокотом моторов, лязгом гусениц, приглушённым шепотом приказов.

Приказ пришёл не с рассветом, а глубокой ночью 12 января. Он не был передан на бумаге. Он пронёсся по замёрзшим траншеям, от штаба к штабу, от комбата к комроты, как электрический разряд, как священное, жгучее слово, переданное из уст в уста шепотом, который обжигал сильнее любого крика: «Наступление. Завтра. На рассвете. Все силы. На прорыв».

Их 266-я Артёмовская, закалённая в горниле плацдарма, занимала место на острие правого фланга главной ударной группировки. Задача была сформулирована не как «прорвать оборону», а как «проломить». Проломить глубокоэшелонированную, выстроенную за месяцы, напичканную до зубов железобетонными дзотами, минными полями «тёль-минами», противотанковыми ежами и закопанными по башню «фердинандами» линию, которую немецкая пропаганда гордо именовала «непробиваемым щитом Третьего рейха». В будущих исторических сводках этот день станут называть началом Висло-Одерской стратегической операции, величайшего наступления Красной армии. Для лейтенанта Глебова и его роты это был просто День. Тот самый, ради которого они держали этот проклятый плацдарм, мёрзли, теряли друзей, хоронили товарищей и выживали день за днём. День расплаты и день надежды.

Перед самой атакой, в кромешной предрассветной тьме, когда даже звёзды казались вмёрзшими в чёрный лёд неба, Лёня собрал свою роту. Не строем, на плацу — его не было. Он собрал их там, где застал — в траншеях, у входов в дымные блиндажи, у пулемётных гнёзд, засыпанных инеем. Он смотрел на лица, выхваченные тусклым, колеблющимся светом коптилок и редких фонарей «летучая мышь». На старые, знакомые до каждой морщины, до каждого шрама — Маркова, чьи глаза были узкими щелями в замкнутом лице; Егора, который стоял, тяжело опираясь на палку-трость, но с тем же неизменным, вечным кисетом в руке. На новые, уже обветренные, посеревшие от окопной жизни, но всё ещё сохранившие что-то молодое и незащищённое — тамбовского Петьку, других парней, чьи имена он уже выучил. На мрачные, наглухо запертые лица «искупителей», для которых этот бой был либо билетом назад, либо вечным отпуском. Он не стал говорить о Родине с большой буквы, о славе или исторической миссии. Он говорил о работе. О той работе, которую они делали лучше всего.

— Слушайте все. — Его голос, сорванный зимними ветрами и простудами, был тихим, но резал морозную тишину, как нож. — Мы сегодня идём не в лоб на пулемёты, как обычно. Наша артиллерия и «катюши» будут бить час. Они прочешут первую и вторую линии обороны так, будто гигантский гребень прошёлся. Наша задача — не отстать от этого огня. Идти буквально по пятам за разрывами наших снарядов. Быстро. Жёстко. Бить по тому, что останется. Первую траншею — проходим насквозь, не задерживаясь. Вторую — зачищаем, но быстро, и закрепляемся, ждём своих танков. — Он сделал паузу, вглядываясь в тени лиц. — Помните: каждый метр, который мы возьмём сегодня, каждый час, который мы выиграем, — это километры и дни, которые они не успеют подтянуть завтра. Работа знакомая, как на Миусе. Только масштаб… масштаб другой. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было тихое, почти звериное, физическое принятие судьбы. Они кивали, негромко щёлкали затворами, проверяя, не примерзли ли, перетягивали ремни на гранатных сумках, туже завязывали шапки-ушанки.

— И ещё одно. — Лёня сделал другую паузу, более долгую, обводя их взглядом, стараясь запомнить каждого. — Я буду впереди. В самой голове. Если увидите, что я упал — команду немедленно принимает старший сержант Марков. Не останавливаться. Не собираться вокруг меня или любого другого раненого. Это смерть. Наша сила сегодня — в скорости и в движении. Живым из этого ада выйдет тот, кто не остановится ни на секунду. Всё понятно?

— Так точно, товарищ лейтенант, — раздалось несколько хриплых, сдавленных голосов. Остальные просто кивнули, и в этом кивке была вся их солдатская клятва.

Егор подошёл уже когда бойцы стали расходиться по своим местам, на последнюю проверку.

— Геройствовать, значит, собрался? Впереди оркестра? — спросил он беззлобно, но в его усталых глазах читалась тревога.

— Не геройствовать, — тихо, только для него, ответил Лёня, поправляя ремень планшета с картами. — Вести. Они должны видеть, что их не посылают на убой. Их ведут. И если ведущий идёт первым — значит, путь проверен. Значит, есть шанс.

Артподготовка началась ровно в пять утра, и мир перестал существовать. Казалось, небеса разверзлись и извергли на землю всю ярость и мощь, копившуюся тысячелетиями. Это был не грохот, а сплошной, всепоглощающий гул, низкий, давящий, вышибающий сознание. Земля перестала быть твёрдой — она ходила волнами, вздымалась чёрно-багровыми фонтанами грязи, снега, железа и плоти. Воздух выгорел,