Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

о том самом Берлине. О том, до которого когда-то, в блокадной комнате, было «сто двадцать пять граммов хлеба». Метафора тогдашнего отчаяния. Теперь до него оставались не граммы, а километры. Тяжёлые, пропитанные кровью и потом километры, каждый из которых нужно было не пройти, а выстрадать, выбить, выдержать.

И он, лейтенант Леонид Глебов, комроты, держал в своих руках, в своей воле крошечную, но жизненно важную часть этого огромного, стального щита под названием «Сандомирский плацдарм». Он держал его не только затем, чтобы отомстить за мёртвых — за мать, за Ладогу, за Петрова, за всех безымянных. Но и затем, чтобы провести через этот последний ад живых. Чтобы они, эти молодые, испуганные, озлобленные, отчаявшиеся и вновь обретшие надежду люди, когда-нибудь, в уже не таком далёком будущем, тоже смогли поднять глаза и сказать: «Мы дошли. Мы выстояли. Мы победили».

Он поправил каску, смахнул с лица липкую августовскую пыль, сделал последнюю глубокую затяжку и бросил окурок в сырую темноту, где он погас с тихим шипением.

— Пойдём, Егор. Ещё один круг сделать надо. В разведдонесении пишут, завтра с утра опять попытку «нос» наш отгрызть предпримут. Надо, чтобы встретили их по-хозяйски.

— А мы всегда готовы, товарищ лейтенант, — с лёгкой, едва уловимой, но самой что ни на есть настоящей усмешкой ответил Егор, поправляя автомат на плече. — Мы же артёмовские. Нас, как тараканов, не вывести.

И они пошли дальше вдоль линии окопов своей роты, шаг за шагом, в ночь, наполненную далёкими зарницами разрывов, приглушённым гулом моторов за линией фронта и тишиной, которая была лишь затишьем перед бурей. Но теперь они держали не просто клочок чужой польской земли. Они держали будущее. И с этой мыслью, тяжёлой, как броневой лист, но и дающей невиданную силу, держаться было чуть легче. Потому что за этим будущим маячил не только Берлин, но и Ленинград. И Невский проспект в полдень. И девушка с белыми, как лён, волосами и глазами цвета невской воды.

Глава двадцать первая

Первый снег

Сентябрь медленно истекал в бесконечных дождях, сменился сырым октябрьским туманом, а тот — промозглым, тоскливым ноябрём. Время на плацдарме текло не линейно, а по кругу, как белка в колесе: утренняя молитва артиллерии, скудный завтрак, ремонт укреплений, разбитых за ночь, разведпоиски, редкие перестрелки на нейтралке, вечерняя поверка и снова тревожный сон под гул моторов «ночных бомбардировщиков». Плацдарм жил в состоянии хронического, изматывающего напряжения, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Но вскоре в это гнетущее однообразие вползло новое, леденящее душу слово. Оно передавалось шёпотом, с непроизвольной суеверной оглядкой, из блиндажа в блиндаж, от роты к роте: зима.

И она пришла. Не постепенно, а явилась властно и внезапно, как незваный, но ожидаемый тиран. Сначала это была лишь колючая, мокрая крупа, секшая лицо, как шрапнель, и превращавшая землю в липкую, холодную кашу. А потом, под вечер, когда свинцовое небо окончательно понизилось до самых верхушек разбитых сосен, повалил первый настоящий снег. Сначала редкие, робкие хлопья, затем густая, непроглядная пелена крупных, пушистых звёзд. Они падали бесшумно, величественно, завораживающе, ложась на изуродованные воронки, на ржавые остовы подбитой техники, на брустверы окопов, на лица мёртвых, которых не успели убрать с нейтральной полосы. Снег пытался сделать то, что не удавалось ни людям, ни времени — застлать, забелить, похоронить под собой всё это чудовищное безобразие войны. К утру Сандомирский плацдарм преобразился до неузнаваемости. Мир стал однотонным, стерильно-белым, призрачно тихим и на мгновение — ослепительно, обманчиво прекрасным. И от этого контраста между чистотой снега и грязью войны становилось ещё более жутко, словно сама смерть надела праздничный саван.

Лёня стоял на наблюдательном пункте, втиснувшись в узкую амбразуру, и смотрел в стереотрубу. Немецкие позиции по ту сторону нейтралки тоже утонули в сугробах. Лишь чёрные, зияющие глазницы дзотов, как провалы в белой простыне, и редкие, приглушённые снегом вспышки выстрелов нарушали эту мертвенную, сюрреалистическую картину, напоминавшую декорацию к какому-то ледяному спектаклю. Дышать, однако, стало легче — едкую пыль и гарь прибило к земле, воздух был чистым, острым, морозным, таким, каким он бывал в Ленинграде в конце ноября. От этого воспоминания в груди у Лёни сжалось что-то одновременно острое, как осколок, и тёплое, как далёкий отблеск домашнего очага.

— Белым-бело, — хрипло, с одышкой произнёс за его спиной Егор, протискиваясь в тесный блиндаж НП. Он был закутан в нелепый, но спасительный кокон: поверх шинели — трофейный немецкий камуфляжный плащ, на шее — пёстрый шерстяной шарф явно ручной работы, возможно, чей-то домашний подарок, найденный в разбитой деревне. — Красиво, собаки. Прям как на довоенных открытках из Суздаля. Только не хватает тут Деда Мороза с пулемётом «максим» вместо мешка с подарками.

— Они сегодня будут активны, — сказал Лёня, не отрываясь от окуляров. Его голос звучал глухо, придавленно, будто и его самого присыпало снегом. — Первый серьёзный снег. Видимость отличная, следы как на ладони. Обязательно попробуют прощупать наши посты, проверить, не расслабились ли мы, не замёрзли ли насмерть.

— Не ослабли, — буркнул Егор, с трудом сгибая замёрзшие пальцы, чтобы раскурить самокрутку. — Только зябнут, черти, по-страшному. Я уже двоих с поста отогревать послал. Одного, Петьку этого, с Тамбовщины, так тот чуть пальцы не отморозил — снял рукавицы, чтобы быстрее обойму в СВТ впихнуть. Нашёл время для спортивных рекордов.

Проблема холода встала перед ротой во весь свой ледяной рост, став врагом № 2 после немцев. Зимнее обмундирование приходило урывками, с опозданием и в явном недостатке. Кто-то уже щеголял в новеньком ватнике и ушанке с наушниками, кто-то, как Лёня, донашивал осеннюю шинель, натягивая под неё всё, что находилось: фуфайки, газеты, обрывки одеял. Начались обморожения — сначала лёгкие, потом серьёзные, с почернением кожи. Кашель в траншеях стоял такой, будто чахоточный барак перенесли на передовую. В землянках топили «буржуйки», сколоченные из обрезков бочек и листового железа, жгли всё, что могло дать хоть немного тепла: доски от разбитых хат, ящики из-под снарядов, сухой бурьян, выдернутый из-под снега. Едкий, сизый дым стоял в блиндажах коромыслом, выедая глаза, но тепло было ненадёжным, скупым, злым.

Немцы, как и предсказывал Лёня, не заставили себя ждать. Небольшая, хорошо подготовленная группа в белых маскхалатах попыталась использовать снежный покров и дневной свет для скрытного проникновения к передовым постам. Но снег, этот предатель, скрипел под немецкими сапогами с мелодичной отчётливостью. Часовые, замёрзшие до костей, но не потерявшие бдительности, дали сигнал осветительной ракетой. Белый фосфорный шар осветил фигуры, застывшие, как оловянные солдатики на белом