Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

с которого предстояло совершить последний, решающий, прыжок в самое сердце Третьего рейха. Его расширяли, укрепляли, накачивали техникой и людьми под непрекращающимся, методичным огнём немецкой артиллерии и под ударами «фокке-вульфов», которые пикировали с завыванием, стараясь смести всё живое в эту мясорубку. Каждый новый метр плацдарма, каждая отбитая контратака делали его крепче и страшнее для немцев. И за каждый метр, за каждую атаку платили по самому дорогому счёту.

Лёню в полку встретили без парадов и лишних слов. Его рота — точнее, то, что от неё осталось после штурма Владимира-Волынского и первых, самых адских, дней на плацдарме — занимала позиции на самом северном, самом выдвинутом вперёд фасе выступа, у деревни с не выговариваемым для русского уха названием, которую все давно звали просто «Высотка 112». Местность здесь была коварной: невысокие, но крутые холмы, редкие, будто выщипанные рощицы, и сеть глубоких, извилистых оврагов — идеальный ландшафт для обороны и смертельная ловушка для наступающих.

Комбат, капитан Ветров — вернувшийся после своего третьего ранения и казавшийся теперь ещё более сухощавым, острым и обветренным, как старый клинок, — встретил нового комроты коротким, как выстрел, брифингом в низком, пропахшем сыростью и табаком блиндаже, сотрясаемом от близких разрывов.

— Глебов, — начал он, не глядя на карту, будто все её изгибы знал наизусть. — Рота у тебя сейчас — не рота. Сборная солянка. Горстка старых «артемовских» волков, пополнение из запасных полков — зелёные, пахнут тылом. И… два взвода штрафников. Те, что кровью искупают. Задача проще некуда и сложнее не бывает. — Он ткнул пальцем в схему. — Этот участок — наш «нос». Самая выдающаяся точка. Немцы будут пытаться его откусить. Каждый день. Каждую ночь. Твоя задача — не дать. Удержать. Не геройствовать, не контратаковать без приказа. Копать, минировать, устраивать засады, изматывать. Мы здесь не наступаем — мы вросли. Как якорь. Пока не придёт приказ на прыжок. Тогда уже будет не до окопов. Вопросы есть?

— Состояние людей? Укомплектованность вооружением? Связь с артиллерией? — отчеканил Лёня, его взгляд скользил по потрёпанной, исчерченной карте.

— Состояние — «дышат». Вооружение — милости просим, что есть. Пулемётов «максим» — два на роту. Ротных миномётов — тоже два. Противотанкового — три ПТРДа, да с десяток трофейных «фаустов», с ними сами разбирайтесь. Связь — рация у тебя будет, и провод до НП. Артиллерия бьёт по вызову, но немцы глушат эфир, так что учись координаты передавать быстро и точно. — Ветров наконец поднял на него взгляд, и в этих усталых глазах была та же самая, знакомая Лёне сталь. — Но главное, Глебов, не пушки. Главное — люди. Некоторые ещё верят, что война — это как в сказке. Научи их не бояться и не лезть на рожон с голыми руками. Ты с Любани, с Миуса, с Карпат. Ты знаешь, что такое держать удар и не сломаться. Вот и научи их. Чтобы, когда прыжок начнётся, они были не пушечным мясом, а остриём.

Егора Лёня нашёл у походной кухни, замаскированной в глубоком овраге. Он с мрачным усердием разливал в котелки нечто серо-коричневое, с достоинством именуемое кашей. Увидев Лёню, хмыкнул, и в уголке его глаза дрогнуло что-то вроде улыбки:

— А, гражданин начальник вернулся. Думал, в глубоком тылу, на мягких койках, ордена получать останешься, пока мы тут землю жуём.

— Не срослось. — Лёня присел на перевёрнутый ящик из-под патронов. — Как держишься?

— Цепляюсь за жизнь, как вошь за рубаху. Нога, сволочь, ноет перед каждой гадостью — перед дождём, перед атакой… Зато бесплатный барометр. — Егор отложил половник, с трудом разогнулся, доставая кисет. — Роту принял, значит? Народ там, предупреждаю, пёстрый, как цыганское одеяло. Есть ребята — золото, гвозди. Марков там, ещё пара наших. А есть… — он мотнул головой в сторону передовой, где слышалась редкая перестрелка, — есть те, кто в атаку идёт, глаза зажмурив. От страха ли, от отчаяния, или чтоб поскорей искупить — чёрт его разберёт. С ними, Лёнь, сложно. Очень.

Сложно оказалось на деле. Рота действительно напоминала сборочный конвейер, на котором случайно смешали детали от разных механизмов. Среди старых, узнавших Лёню и молча кивнувших при встрече, были и Марков, чьё лицо стало ещё более замкнутым, и несколько других, прошедших с ним огонь и воду. Были и новые — молодые, с ещё не загрубевшими, почти мальчишескими лицами, прибывшие прямиком из ускоренных училищ; в их глазах читался и страх, и наивная решимость. Были и те самые «искупляющие» — мрачные, молчаливые, с глазами, в которых, казалось, выжжено всё, кроме одной навязчивой мысли: либо вражеская пуля, либо реабилитация с возвращением всех прав. И были местные — поляки из окрестных сёл, примкнувшие в качестве проводников и добровольцев; их ненависть к немцам была лютой, тихой, выдержанной, как крепкий самогон, за пять лет унижений и потерь.

Первые дни Лёня потратил не на «принятие командования», а на тихую, методичную инвентаризацию. Он молча обходил позиции, подолгу задерживаясь у каждого окопа, каждого пулемётного гнезда. Разговаривал с бойцами не как командир, а как старый фронтовик: «Откуда?», «Как себя чувствуешь?», «В чём стрелял?». Смотрел, как они окопались, где поставили сектора обстрела, как организовано наблюдение и связь. И почти всё приходилось переделывать. Молодые бойцы рыли неглубокие, показные окопы, как на учебном полигоне. Лёня, не повышая голоса, заставлял копать глубже, до полного роста, делать ходы сообщения, строить блиндажи с накатом из брёвен и мешков с песком, тщательно маскировать позиции срезанным дёрном и ветками. «Здесь не Чкаловский полигон, — говорил он, и его тихий, хрипловатый голос заставлял слушать. — Здесь может прилететь не учебная граната. И от того, насколько глубоко вы зароете свою задницу, зависит, будете ли вы сегодня ужинать или вас будут выковыривать лопатой».

Он учил их слушать фронт. Различать на слух сухой хлопок миномётного выстрела и свист приближающейся мины; рокочущий бас моторов «тигров» или «пантер» и более высокий вой самоходок; характерный треск немецкого МГ–42, «циркулярной пилы», и более редкие очереди советских пулемётов. Учил экономить патроны — «стрелять не веером, а прицельно, короткими, по два-три выстрела». Учил не собираться кучками у полевой кухни или во время перекура — «снайпер или миномётчик вас за такие сборища любить будут». Учил не курить по ночам без укрытия — «огонёк сигареты виден за километр, а твоя голова ему в подарок». Он не был многословным ментором. Его уроки были краткими, резкими, как удар штыком: «Делай так. Иначе — мёртв. Выбирай».

Первая серьёзная проверка, огненная инициация, пришла ровно через неделю. Немцы, стремясь срезать этот опасный, как заноза, выступ,