Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

каждую тень, каждую кучу битого кирпича. Часового снял один из партизан, Семён, выросший за его спиной абсолютно бесшумно. Быстрое, точное движение — и немец, беззвучно обмякнув, был осторожно опущен на землю, его автомат подобран.

Дверь в дом оказалась не запертой на ключ. Внутри пахло дешёвым табаком, зерновым кофе, машинным маслом от раций и ещё чем-то неуловимо чужим, немецким — может, одеколоном, может, кожей ремней. В первой комнате, заставленной ящиками и аппаратурой, у раций сидели двое немцев в расстёгнутых кителях. Их взяли молча, пока они не успели вскрикнуть, быстро и эффективно. Но на широкой лестнице, ведущей на второй этаж, стоял ещё один, с автоматом на груди. Он успел вскинуть оружие и выстрелить в потолок, прежде чем короткая, сокрушительная очередь из ППШ Маркова не срезала его, отшвырнув к перилам.

Выстрел стал сигналом тревоги для всего дома. Сверху, с верхнего этажа, посыпались гранаты-«лягушки», затрещали автоматные очереди. Бой вспыхнул яростный, хаотичный, страшный в тесноте полумрачных коридоров, где противников разделяли метры, а иногда и сантиметры. Лёня, не останавливаясь, бежал по лестнице наверх, к двери в конце коридора, откуда, по его расчетам, должно было идти управление. Он ворвался внутрь, пнув дверь плечом. В комнате, заставленной картами и столами с аппаратурой, немецкий офицер в мундире без петлиц тянулся не к пистолету, а к полевому телефону. Лёня выстрелил первым, почти не целясь, с расстояния в три шага. Пуля ударила офицера в спину, он рухнул на карты, заливая их тёмной, быстро растекающейся жидкостью.

— Марков! Рация! — крикнул Лёня, прикрывая дверь и отстреливаясь в коридор по бегущим теням.

Марков, уже получивший пулю навылет в предплечье и перевязавший его на ходу окровавленным бинтом, бросился к рации. Он не был радистом, но простейший сигнал знал. Через минуту в эфир ушла короткая, заранее условленная фраза: «Гроза. Начало. Координаты: квадрат семь, восемь, три».

Ответ пришёл не сразу, а через несколько вечных, тянущихся секунд. Сначала — где-то далеко, на востоке, возник нарастающий, многослойный гул, похожий на рокот подземной грозы. Потом этот гул перерос в оглушительный, раздирающий небо и душу рёв — залп «катюш». Снаряды с воющим, леденящим кровь звуком пронеслись прямо над крышей дома и обрушились на немецкие позиции на старых земляных валах. Серия огненных разрывов осветила горизонт багровым заревом. Земля содрогнулась, в доме посыпалась штукатурка, задребезжали стёкла.

Задача была выполнена. Узел связи уничтожен, управление обороной на этом участке парализовано в самый критический момент, артиллерия получила точные координаты и накрыла укрепления.

— Отход! По плану! — скомандовал Лёня, выскакивая в коридор.

Но отходить пришлось уже по раскалённому железу. Немцы, опомнившись, бросили к дому резервы. Их группа, прорываясь обратно к тёмному проёму коллектора, приняла ожесточённый уличный бой. Отступали перебежками, отскакивая от угла к углу, швыряя гранаты в преследующих, поливая их автоматным огнём. Егор, прикрывавший отход с импровизированной позиции за разбитой телегой, получил пулю в ногу — на этот раз в здоровую. Он рухнул с глухим стоном, но продолжал отстреливаться из своего ППШ, пока его не подхватили под руки Марков и партизан Семён, почти волоком потащив к спасительной яме.

В коллектор ввалились все, кто смог добежать. Трое остались лежать на мостовой, не вернулись. Ещё двое были тяжело ранены, их несли на плечах. Лёня, сам получив пулю навылет в мякоть плеча (острая, жгучая боль, потом странное онемение), отходил последним, отстреливаясь от показавшихся в проёме немецких солдат. Когда он скатился в мокрую, вонючую темноту, кто-то из бойцов швырнул в проём последнюю, связку гранат. Оглушительный взрыв, поток кирпичной пыли и щебня — и выход был завален обрушившимся сводом, отрезав преследователей.

Обратный путь по тому же коллектору был уже не маршем, а невыносимым бегом. Несли раненых, спотыкались о невидимые в темноте препятствия, падали, поднимались, задыхались от пыли, гари и собственного страха. Но они выбрались. На рассвете, когда их, окровавленных, покрытых чёрной грязью и собственной вонью, еле живых, встретили свои на исходных позициях, город уже полыхал в нескольких местах. Над ним с ревом проносились штурмовики Ил–2, артиллерия била не умолкая. 3-я гвардейская, воспользовавшись паникой и потерей управления, перешла в общий, сокрушительный штурм.

Их взвод, выполнивший свою «грязную работу», отправили в ближайший полевой медпункт, устроенный в полуразрушенной сельской хате. Лёню и Егора, двух самых «матерых» калек, положили рядом на грубую, пыльную солому. Фельдшер, юноша лет девятнадцати с зелёными от бессонницы кругами под глазами, обрабатывал их раны, безучастно бормоча сквозь зубы: «Живучие, мать вашу, черти… Шакалы…»

Егор, смертельно бледный от потери крови, но с ещё тлеющим огоньком сознания в глубине глаз, повернул голову к Лёне. Губы его были сухими и потрескавшимися.

— Ну что, гражданин лейтенант, — прошептал он, едва шевеля языком. — Европейскую цивилизацию потрогали. Впечатляет?

— Грязно, — скрипя зубами от боли, когда игла впивалась в плоть, ответил Лёня, глядя в закопчённый потолок. — Как и везде. Только камни другие.

— Зато… план твой… — Егор слабо, ехидно ухмыльнулся, — сработал. Коллектор… надо запомнить. Пригодится, когда до Берлина дотопаем. Говорят, у них там канализация — как оперный театр. Мраморная, своды… Может, и не запахнет так…

Лёня не ответил. Он лежал и слушал. Слушал нарастающий, победный гул наступления за тонкими стенами хаты — рёв моторов, лязг гусниц, отдалённые крики «ура». Владимир-Волынский брали. Ещё один древний город, ещё одна отметка на карте, ещё одна ступенька в эту бесконечную лестницу на запад. И цена за эту ступеньку — три жизни его ребят, лежащих сейчас в пыли на той улице, и ещё несколько искалеченных судеб вроде Егора и его собственной.

Через два дня, когда город был полностью очищен, а их, забинтованных, уже грузили на «полуторку» для отправки в дивизионный госпиталь, Лёне передали свёрнутый в трубочку листок — новый приказ. Его, как «проявившего личное мужество, командирскую инициативу и умелое руководство подразделением в операции по взятию г. Владимир-Волынский», оставляли в действующей армии. И назначали командиром роты в том же 1008-м стрелковом полку.

Лейтенант Глебов. Командир роты.

Новая ступень. Новые, чужие пока люди, которых он должен будет вести за собой. Новая, вдесятеро большая ответственность. Не за тридцать пять, а за сотню с лишним жизней. Но цель — прежняя. Единственная. Окончательная.

Он лежал на носилках, пока санитары несли его к машине, и смотрел на невероятно высокое, чистое июльское небо. По нему, на запад, к следующей великой реке, к следующей, уже чужой границе, строем летели «илы», и солнце слепило на их крыльях. Он думал о том, что до Берлина ещё очень, очень далеко. Целая