Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

новой, молчаливой замкнутостью на лице, будто принёсшего с собой часть фронтового ада. Были и новые — бывшие партизаны из волынских лесов, «лесные призраки». Они молчаливы, подвижны, знали каждую тропу и овраг и смотрели на немцев не с ненавистью даже, а с холодным, профессиональным прищуром охотника, видящего дичь. И были совсем молодые, призванные уже с освобождённых украинских сёл. Их глаза ещё горели и пугались одновременно. Лёня пока берег их, ставя на поднос патронов, на связь, на вторые роли, давая время обжиться в аду.

Егор, несмотря на зажившую, но навсегда скрючившую ногу рану, окончательно и бесповоротно «приписался» к взводу. В документах он числился связистом и ответственным за трофейное имущество. По факту же он был правой рукой Лёни, его трезвым, циничным двойником, хранителем того самого чёрного, как порох, солдатского юмора, без которого рассудок тут быстро разъедало, как кислотой. Он подошёл и уселся на броню подбитого немецкого бронетранспортёра, служившего им импровизированным НП.

— Что, герой-лейтенант, планы на покорение культурной Европы строим? — спросил он, с трудом разминая самокрутку.

— Строим, — не отрываясь от окуляров, ответил Лёня. Его голос стал твёрже, суше. — Видишь вон тот двухэтажный дом с колоннами, у самого вокзала? Следы свежих шин, провода, антенна на чердаке — не амбар. КП или узел связи. Первая цель.

— Романтика, — выдохнул сизый дым Егор. — Только забыл ты упомянуть, что к этому дворцу ведёт улица Прямая, как стрела, и простреливается она, на мой скромный взгляд, минимум с трёх точек: с водонапорной башни, с угла костёла и с того дзота в насыпи. Я уже поглядел.

— Поэтому брать будем не с парадного входа. — Лёня наконец оторвался от трубы, и в его глазах вспыхнул знакомый Егору холодный, расчётливый огонёк. — Наши волынцы-партизаны говорят, от старой мельницы на том бугре идёт довоенный канализационный коллектор. Сливная артерия города. Выводит аккурат к заднему двору того дома. Немцы его, может, и прикрыли, но едва ли основательно — сами на горе сидят.

Егор присвистнул, но в его взгляде читалось не сомнение, а уважение к извращённой изобретательности плана.

— Канализация. В разгар июля. Ароматное местечко. А если они там не забыли, а просто любезно ждут в гости?

— Разведка уже сходила туда прошлой ночью. — Лёня сложил потрёпанную карту. — Чисто. Забыли или не знали. Значит, это наш путь. Основные силы устроят спектакль — атака по ложному направлению, вдоль моста и по той самой улице. Наша задача — просочиться, как вода в трещину, взять дом, посеять хаос в тылу и, главное, по рации дать точные координаты для артиллерии по их укреплениям на валах. Работа тихая, грязная и должна быть молниеносной.

В глазах Егора мелькнуло то самое, давнее, понимание. Не героический лобовой удар, на который щедра большая война, а точный, хирургический укол скальпелем в нервный центр. Их работа.

— Сроки?

— Следующей ночью. Сегодня готовим снаряжение, проверяем оружие, отдыхаем. Если это слово здесь ещё что-то значит.

Вечером, в серых сумерках, когда комары вились тучами над окопами, к ним в расположение неожиданно прикатил на «виллисе» комполка подполковник Гуров. Человек с усталым, как выветренный камень, лицом, но с пронзительными глазами. Он поздравил Лёню с новым званием, пожал руку — не по-начальственному, а крепко, по-фронтовому, чувствуя в ладони шрамы и силу, — и сказал без преамбул, тихо, чтобы не слышали другие:

— Задача вашего взвода, лейтенант, — ключевая. Не просто диверсия. Город нужно взять с минимальными потерями и быстро. Очень быстро. Наши танковые клинья уже выходят к Висле. Каждый день задержки здесь — это лишние сотни, тысячи жизней наших ребят там. Вы создаёте брешь. Вам верят.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически, но без казёнщины ответил Лёня. В его голосе была не строевая отчётность, а тихая, тяжёлая уверенность камня, который катится с горы, уже не зная иного пути.

— Знаю, что служите, — кивнул Гуров, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на отеческую, суровую жалость. — Удачи, лейтенант. Верните людей. Сколько сможете.

Ночь на 20 июля была тёмной, низкая облачность скрыла звёзды, превратив мир в бархатный, непроглядный чернильный мешок. Лёня лично повёл группу из пятнадцати человек: шестерых старых, проверенных в горниле боёв (Марков, Егор и ещё трое) и девять новых — самых цепких и хладнокровных из партизан и молодых. Остальные под командой сержанта должны были ровно в два часа начать отвлекающую атаку — шумную, яростную, но не сумасшедшую.

Коллектор оказался именно тем, чем и должен был быть — низкой, круглой кирпичной трубой, пропахшей столетиями сырости, разложения и человеческих отходов. Воздух был густым, спёртым, почти осязаемым. Шли согнувшись в три погибели, в полной, давящей тишине, ощупывая скользкие стены, стараясь, чтобы оружие не звякнуло о кирпич. Где-то сзади кто-то подавился сдавленным кашлем, звук был ужасно громким в этой подземной гробнице. Лёня шёл первым, нащупывая путь ногами, каждую кочку. В кармане его гимнастёрки лежали не смертный медальон — тот он давно оставил в вещмешке как ненужный реликт, — а простой армейский компас и схема, начертанная химическим карандашом на обороте немецкой листовки.

Через сорок минут мучительного, потного продвижения впереди, в конце туннеля, забрезжил слабый, грязно-жёлтый свет — решётка выхода. Лёня жестом, переданным по цепочке прикосновений, остановил группу, подполз вперёд. Решётка была старой, покрытой слоями ржавчины, но приварена недавно — следы грубой, неровной сварки блестели в отблесках далёкого фонаря. Немцы всё же перестраховались. Но работа была сделана спустя рукава, на скорую руку — только в четырёх углах.

Марков, молчаливый и сильный, как бык, без лишних слов выдвинулся вперёд с монтировкой, подобранной ещё у входа. Работали по очереди, сменяя друг друга каждую минуту, вкладывая в рычаг всю тихую ярость. Металл скрипел, визжал, но грохот начавшейся вдалеке отвлекающей атаки — взрывы, пулемётные очереди, приглушённые крики «ура» — заглушал всё, как бой барабанов.

Решётка наконец с грохотом, показавшимся им невероятно громким, отвалилась внутрь двора. Они выскользнули наружу, в мир, пахнущий не канализацией, а пылью, гарью и… сиренью. Заброшенный двор, заросший бурьяном и кустами сирени. Двухэтажный дом с колоннами возвышался в двадцати метрах. В двух окнах первого этажа горел тусклый, зашторенный свет. У парадного входа, под козырьком, красной точкой светилась сигарета часового.

Лёня, жестами, разбил группу на три части. Первая, штурмовая, — он, Марков и двое партизан («лесных призраков») — на захват дома. Вторая, прикрывающая, — Егор с тремя бойцами — должна была блокировать подступы со стороны улицы и не дать подойти резервам. Третья, группа обеспечения — остальные — прикрывала выход из коллектора и готовила путь к отходу.

Двигались, используя каждый силуэт,