Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

— А отступать куда? — спросил он глуховатым голосом, глядя куда-то поверх головы Лёни, в сторону тыла.

— Не отступать, — так же коротко и без эмоций сказал Лёня, глядя ему прямо в глаза. — Отсюда — только вниз. Мёртвым. Другого приказа не будет.

Неожиданным и радостным призраком из прошлой жизни появился Егор. Он почти не хромал теперь, но в штабе дивизии ему было тесно. Он притащил на позицию ящики с патронами и гранатами, а также — как драгоценный трофей — два длинных, нелепых на вид противотанковых ружья ПТРД.

— С небес свалилось, — хрипло пояснил он, с любовью похлопывая по толстому стволу. — С попутной полуторки. Подарок судьбы. Говорят, по лбу «тигру» — как горохом, а вот по амбразуре, по наблюдательному пункту в хате, или чтоб грузовик с пехотой остановить — самое то. Да и звук у него… обнадёживающий.

И он остался. Неофициально. «Помочь старым друзьям обустроиться в этих курортных местах», — буркнул он замполиту, который только развёл руками.

Первый серьёзный контакт случился в предвечерний час, когда тени от гор стали длинными и зловещими. Немцы, решив прощупать силу и бдительность новых хозяев высоты, попытались выбить их разведкой. Группа из пятнадцати человек, экипированных автоматами и гранатами, попыталась скрытно, тенью от тени, подобраться по лощине, поросшей мелким кустарником. Их вовремя заметил Иван. Он не закричал: «Немцы!», что могло спровоцировать панику и бесполезную стрельбу. Он, затаившись, бросил небольшой камень точно к ногам Лёни, а затем плавным, почти невидимым движением руки указал направление и примерное расстояние.

Лёня, не поднимая головы над бруствером, жестом собрал троих самых расторопных бойцов. Они, как тени, сместились на фланги. Немцев пропустили глубже, в подготовленный «мешок», а потом ударили с двух сторон внезапно и страшно. Бой был коротким, жестоким, почти беззвучным — только хрипы, глухие удары, хруст костей и шёпот стали, входящей в плоть. Применяли ножи, приклады, сапёрные лопатки — всё, что не создаёт шума. Немцев перебили всех, до одного. Своих потерь не было. После этого боя, отдышавшись и вытирая с лопаток чужую кровь, новые бойцы смотрели на Лёню уже совершенно иначе. В их взгляде не осталось вопроса. Появилось уважение, граничащее с суеверным доверием. Он не бросил их в лоб на пулемёты. Он не использовал как пушечное мясо. Он провёл их, как опытный проводник через топь, и они — выжили. В этой войне это было высшей мерой командирской состоятельности.

Но это была лишь разминка, предварительный аккорд. Немцы, осознав, что высота занята не случайной разведгруппой, а серьёзной силой с командиром, знающим своё дело, начали методичный, изматывающий обстрел из миномётов. Мины с противным, тонким свистом летели с разных сторон — с соседних высот, с обратных скатов. Угадать траекторию, понять, где ляжет следующая, было невозможно. Они сидели в своих каменных норах, прижавшись к холодным, сырым стенкам, втягивая головы в плечи, и просто ждали. Каждый свист мог быть последним звуком в их жизни. Осколком мины, прилетевшей словно ниоткуда, ранило в ногу Степана. Его быстро, под огнём, оттащили в укрытие и перевязали. Вторая мина прямым попаданием убила наповал одного из «стариков» — тихого, всегда улыбающегося сибиряка Петрова, который умел раздобыть кипяток в любую погоду и всегда делился последней щепоткой махорки. Его смерть повисла в воздухе тяжёлым, бессловесным укором.

Вечером, когда синие сумерки начали заполнять долины, как вода, пришла лаконичная радиограмма: «Колонна выходит в 04:30. Удержать высоту до 06:00. Далее — по приказу».

Лёня посмотрел на трофейные немецкие часы с люминесцентными стрелками. До шести утра — десять часов. Целая вечность в аду. Он собрал командиров отделений — теперь в их числе был и Грицько.

— Сейчас они нас морально давят обстрелом. Ночью, пользуясь темнотой, попробуют вышибить в лоб. Готовимся к контратаке. Все гранаты — на передний край, под руку. Пулемёты переместить вот сюда и сюда, на фланги, чтоб простреливали подступы перекрёстно. — Он тыкал закопчённым пальцем в самодельную схему, начертанную углём на обрывке плащ-палатки. — Ночь будет темна, хоть глаз выколи. Их снайперы бесполезны. Значит, полезут в лоб, массой. Встречаем на ближней дистанции, кинжальным огнём в упор. Гранаты — только когда будут в двадцати шагах. Ни шагу назад. Здесь наш рубеж. Понятно?

Он не ждал громких ответов. Он видел в их глазах — у старых усталое понимание, у новых напряжённую, но твердеющую решимость — одно и то же. Они уже стали единым целым, этим взводом. Не по приказу, а по крови, пролитой за один день на каменистой земле.

Ночь пришла действительно чёрной, безлунной, поглотившей мир. Только редкие, далёкие зарницы на западе да внезапные ослепительные вспышки ракет над соседними высотами, ненадолго выхватывавшие из тьмы искорёженные деревья и бледные, напряжённые лица. Тишина стояла звенящая, густая, неестественная. Каждый шорох, каждый скрежет камушка под ногой казался криком. Все знали — это та самая, пограничная тишина, что бывает между ударом молнии и раскатом грома.

Буря грянула ровно в два. Без артподготовки, нагло и расчётливо. Только внезапный, яростный, душераздирающий крик «Ура!» на ломаном русском — психологический удар — и десятки тёмных, расплывчатых фигур, рванувшихся вверх по склону с разных сторон. Они шли нагло, почти по-русски, рассчитывая на панику и замешательство.

Но паники не было. Лёня ждал этого. Он лежал за пулемётом, щека прижата к прикладу, и сквозь щель между камнями следил за приближающимися тенями. Он пропустил их на тридцать, на двадцать пять метров… Потом его голос, хриплый, но чёткий, разрезал тьму: «Огонь!»

Склон вспыхнул адским светопреставлением. Застрочили, захлёбываясь, пулемёты, раздались частые хлопки винтовочных выстрелов, в немецкие цепи полетели гранаты, разрываясь багровыми цветами. Атака захлебнулась, не дойдя до наших окопов и десяти метров. Немцы залегли, начали беспорядочно отползать вниз, оставляя на склоне тёмные, неподвижные комья. Но Лёня знал — это только первая проба, разведка боем.

Вторая волна пришла через сорок минут. Уже не с криками, а в полной, зловещей тишине. Профессионалы. Их выдал лишь лёгкий скрежет камней под сапогами да сбитое, тяжёлое дыхание. Здесь уже в дело вступили «специалисты». Егор, устроившись за грудой камней, бил из ПТР не по танкам, а по скоплениям пехоты и по подозрительным укрытиям. Мощная 14,5-мм пуля, ударив в скалу рядом с цепью атакующих, не просто убивала того, в кого попадала. Она дробила камень, осыпая немцев смертоносным градом острых осколков, сея панику, хаос и тихие, нечеловеческие стоны.

Третью, решающую, атаку немцы поддержали шквальным миномётным огнём по самим нашим позициям. Это была самая страшная часть. Прижатые к земле шквалом