Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

стали и огня, оглушённые близкими разрывами, бойцы не могли вовремя поднять головы, чтобы встретить пехоту. Пользуясь этим, немцы, крича от ярости и страха, ворвались на край позиции. Завязалась рукопашная в полной темноте — слепая, хаотичная, животно-жестокая схватка, где дрались уже не людьми, а инстинктами. Света не было, только вспышки выстрелов в упор, по которым мелькали искажённые гримасы, блестели глаза и зубы. Дрались ножами, камнями, прикладами, кулаками, зубами.

Лёня, отбиваясь прикладом СВТ от двух немцев, в мерцании очередной вспышки увидел, как огромный Грицько, с окровавленным, как у былинного великана, лицом, схватил одного из нападавших за грудки и пояс, с коротким рёвом поднял его над собой и просто швырнул со скалы в чёрную бездну. Иван, раненный в плечо осколком, отстреливался из нагана, лёжа на спине, целясь в ноги мелькающим теням.

Их спасла своя же дальняя артиллерия. По отчаянному вызову радиста, который, прижимаясь к скале, кричал в микрофон координаты прямо перед своими окопами, на склон перед высотой обрушился шквал снарядов. Немцы, попав под огонь собственной тактики, в панике отхлынули, смешавшись и оставляя новых раненых и убитых.

К четырём утра наступила оглушительная, зыбкая тишина, будто сама природа затаила дыхание. Высота осталась за ними. Они отбили три атаки. Цена — ещё пятеро убитых, и теперь уже все до одного, включая Егора (осколок мины коварно распорол ему старую, едва зажившую рану на боку) и самого Лёню (пуля процарапала ребро, оставив глубокий, жгучий желоб, который ныл тупой, огненной болью), были ранены.

В шесть утра, когда в долине внизу, окутанной утренним молочным туманом, с глухим, победным грохотом и лязгом гусениц прошла долгожданная колонна — десятки танков Т–34 и мрачноватые установки «катюш» на шасси «студебекеров», — Лёня сидел на камне, курил самокрутку из последнего табака Петрова и смотрел на восток. Там, между тёмных силуэтов гор, пробивался первый, розовый, невероятно чистый свет нового дня. Тело ныло каждым мускулом, рана горела, в ушах стоял непрекращающийся, высокий звон. Но внутри была странная, ледяная пустота и спокойствие. Не радость, не торжество. Спокойствие выполненного долга.

К нему, переваливаясь, подошёл Грицько. Голова его была туго перебинтована грязным бинтом, одна рука висела в импровизированной повязке. Он молча опустился на камень рядом, с трудом достал из кармана помятый кисет, протянул.

— Командир, — прохрипел он, и его голос был похож на скрежет камней. — Спасибо.

— За что? — не глядя на него, спросил Лёня, принимая махорку.

— За то, что не дал помереть зря, — чётко сказал Грицько. — Была работа. Тяжёлая. Мы её сделали. Всё честно.

Лёня медленно кивнул, накручивая на папиросную бумагу горькую, спасённую от влаги смесь. Да. Работа. Долина открыта. Дивизия, война, эта страшная машина, может двигаться дальше. К следующей высоте. К следующему рубежу. К следующей такой же безымянной, кровавой работе.

Он поднялся, резко затушил окурок о грубый подошвенный кожаный сапог, преодолевая боль в рёбрах, и посмотрел на запад. Там, за этими первыми, ещё невысокими, но уже окровавлеными горами, лежали настоящие Карпаты. Высокие, покрытые вековым лесом, с крутыми перевалами, которые немцы наверняка уже превратили в неприступные крепости. Новый этап. Новая, ещё более страшная война в облаках.

Но сейчас, в этот хрупкий, подаренный им час, была передышка. Он обернулся, окинул взглядом своих бойцов — тех, кто остался. Они сидели, лежали, стояли, прислонившись к камням. Грязные, пропахшие порохом, потом и кровью, с пустыми глазами, в которых ещё не угас отблеск ночного кошмара. Они были измотаны до предела. Но они были живы. И они были здесь. На этой безымянной высоте с сухим номером «408», которую они взяли и удержали. Не для орденов, не для газетных строк, не для будущей славы. Для того, чтобы эта стальная колонна внизу прошла без потерь. Чтобы вся эта необъятная, жестокая война сделала ещё один, крошечный, но необратимый шаг на запад. И в этом шаге была вся их правда, вся их гордость и вся их бесконечная, невысказанная тоска по миру.

Глава восемнадцатая

Владимир-Волынский

Июль 1944 года пах конфликтом запахов: едкой, взметающейся из-под гусениц пылью разбитых просёлочных дорог; сладковато-горькой гарью от торфяников и сгоревших дотла скирд, подожжённых отступающими; и, наконец, густым, пьянящим ароматом спелой пшеницы и ржи, которую некому и некогда было жать. Колосья, отяжелевшие от зерна, кланялись ветру над неубранными полями, и в этой щедрости, брошенной на произвол судьбы, была своя безмолвная трагедия. Война катилась на запад стремительно и неостановимо, как паводок после проливных дождей, сметая всё на своём пути, но и оставляя за собой странные, замершие оазисы мирной жизни.

После изматывающих Карпат, после боёв в облаках, где каждый перевал брали штурмом, как неприступную крепость, их 266-я Артёмовская, поредевшая, но не потерявшая стальной хребет, была резко брошена на северо-запад, на раскалённые просторы Волыни. Здесь фронт перестал быть линией на карте. Он рассыпался на десятки клочьев, спутался в гигантский, динамичный клубок прорывов, стремительных маршей по тылам отступающих немецких групп и лихорадочных попыток врага вырваться из образующихся котлов. Названия городов в сводках Информбюро звучали как победные марши: Луцк, Ковель, Ровно… И вот теперь — Владимир-Волынский. Древний город-ключ, ворота на польские земли, последний серьёзный рубеж на старой, довоенной границе. Его нужно было не просто взять, а вырвать с корнем, чтобы открыть дорогу к Висле.

Их дивизию влили в состав 3-й гвардейской армии. Звучало это гордо и веско, но для пехоты, для «чёрной кости» войны, это означало лишь одно: их будут бросать туда, где кипела самая гуща схватки, где требовалось не просто наступать, а ломать упорную, отчаянную и техничную оборону немцев, цеплявшихся за каждый камень, за каждый дом на этом историческом пороге.

Лёня, теперь уже лейтенант Глебов (приказ о присвоении зачитали неделю назад в душной землянке штаба полка, сухо, как сводку погоды), стоял на краю огромного ржаного поля. Через стереотрубу, трофейную, с чёткой оптикой, он изучал окраины города, лежавшего за неподвижной, свинцовой лентой реки Луга. Владимир-Волынский не сдавался просто так. Старинные каменные здания, островерхие костёлы, древние крепостные валы времён князя Владимира — всё было превращено в сложную систему узлов сопротивления, пристрелянных друг на друга. Мосты через Лугу лежали в руинах, но немцы яростно удерживали плацдарм на восточном берегу, в районе железнодорожной станции — зуб, вонзённый в наше наступление. Оттуда и предстояло начинать.

Его взвод, снова «доукомплектованный» после горных мясорубок, теперь насчитывал тридцать пять штыков. Пестрота была поразительной. Тут были и старые, выстраданные «артемовцы» вроде Маркова, вернувшегося из медсанбата с