Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот. Земля содрогнулась и осыпалась на него тяжёлыми комьями. Он поднял голову, отряхиваясь. Танк стоял. Из-под его правой гусеницы, перебитой и бессильно провисшей, валил густой, едкий чёрный дым. Он подбит! Но башня, с противным, скрежещущим звуком шестерён, медленно, неумолимо поворачивалась, наводя ствол прямо на его окоп.

В этот миг Егор, выбравшись из траншеи сбоку, с диким, первобытным рёвом: «Получай, тварь немецкая!» — швырнул бутылку с зажигательной смесью. Стекло звонко разбилось о наклонный борт, и жёлто-оранжевое, жидкое пламя мгновенно разлилось по броне, поползло, как живое, к решёткам моторного отсека, стало заливаться в смотровые щели.

Из верхнего люка вывалилась, объятая адским пламенем, фигура в чёрном танковом комбинезоне. Он катался по броне, срывался на землю. Кто-то из наших, не выдержав, добил его короткой, отрывистой очередью. Милосердие и ненависть в одном действии.

Но это был только один. За ним, обходя подбитую машину, как скалу, плыли ещё. Много. Десять. Пятнадцать. Без счёта.

Бой превратился в чистый, беспримесный хаос. В индустриальный кошмар. Танки наезжали на окопы, вползали на них, давя бревна наката и людей под ними. Они крутились на месте, утюжа гусеницами всё, что шевелилось в грязи. Пехотинцы отстреливались из-под самих гусениц, кидали гранаты под днище, карабкались на горячую, скользкую броню с бутылками КС, цепляясь за скобы, под пулями своей же и немецкой пехоты. Это была не война, а бойня на скотобойне. Героизм здесь измерялся не метрами продвижения вперёд, а секундами задержки, минутами оттянутого времени для артиллерии, которая где-то там, за линией фронта, должна была наконец проснуться.

Лёня, оглушённый, с огненным звоном в ушах, с лицом, залитым кровью от мелкого осколка кирпича, продолжал командовать. Вернее, он уже не командовал, а указывал. Жестами, криками, хватая за плечи, он сбивал уцелевших в кучки, посылал связных (тех немногих, кто ещё мог бежать по этой грязи) в тыл, в штаб полка, с одним и тем же сообщением: «Держимся. Несите артиллерию. Любой ценой. Всю, что есть».

Артиллерия, их спасение и их кошмар, пришла только к полудню, когда казалось, что плотину вот-вот прорвёт. Свои «катюши» с тем самым душераздирающим скрежетом и воем пронеслись над их прижатыми к земле головами, оставляя в небе курящиеся огненные хвосты. Снаряды врезались в плотные порядки немецких танков. Взрывы, огненные грибы, чёрные султаны дыма, поломанные, вздыбленные гусеницы. Натиск наконец захлебнулся. Немцы, потеряв несколько машин, откатились, оставив на подступах к высоте дымящиеся, корчащиеся в агонии стальные коробки «пантер» и десятки, если не сотни, своих убитых пехотинцев.

Тишина, наступившая после боя, была не тишиной, а глухотой. Звон и гул в ушах, далёкие, будто из-под земли, стоны раненых, потрескивание горящего железа. Лёня выполз из того, что осталось от его окопа, — неглубокой ямы, наполовину заваленной землёй и каким-то тряпьём. Вокруг был лунный пейзаж, созданный не природой, а безумием. Земля, вспаханная и перепаханная снарядами и гусеницами, усеянная тёмными, неестественными фигурами и дымящимся железом. Воздух был густым и ядовитым — смесь гари, едкого порохового дыма, сладковато-приторного запаха горелой плоти и едкого, въедливого духа солярки.

Он нашёл Егора у той самой подбитой «пантеры». Тот сидел, прислонившись к мёртвой гусенице, и с дрожащими руками пытался раскурить мокрую цигарку. Вся его левая сторона была в масле и саже.

— Жив? — хрипло, чужим голосом спросил Лёня, опускаясь рядом, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Вроде… да. — Егор откашлялся. — Ухо… ничего не слышит. А ты… весь в красном.

— Не моё, — автоматически, как заклинание, ответил Лёня. Он огляделся. Его взвод… то, что от него осталось. Собралось человек десять, от силы. Из тридцати. Маркова он не видел.

Нашли Маркова позже, почти случайно, когда стали собирать раненых. Он лежал в развороченном пулемётном гнезде, придавленный толстым бревном наката. Жив, но без сознания, лицо землистое, на гимнастёрке — тёмное, огромное пятно. Санитары молча, с лицами каменных идолов, вытащили его, уложили на плащ-палатку и понесли в тыл, спотыкаясь на неровной земле.

Вечером, когда стемнело и стало ясно, что немцы сегодня больше не полезут, пришло подкрепление — свежая, ещё не обстрелянная рота — и приказ: «Удержанный рубеж передать частям 52-й стрелковой дивизии. 1008-му стрелковому полку отойти для пополнения и отдыха».

Отход. Они шли мимо тех, кто приходил их сменить. Молодые, бледные, испуганные лица под касками. Они смотрели на этих обожжённых, залитых грязью, кровью и мазутом, с пустыми глазами «стариков» с тем же немым, почти мистическим вопросом, с каким Лёня когда-то взирал на Ладогу там, в болотах: «Как вы это сделали? Как вы вообще остались живы? И… смогу ли я?»

Лёня не смотрел на них. Он шёл, почти не чувствуя ног, тело работало на автопилоте, машинально переставляя сапоги по раскисшей, затягивающей жиже. Он нёс на плече свою верную СВТ и зачем-то чужой разбитый приклад от ПТР — тяжёлый, бесполезный трофей, обломок стального кошмара. В ушах поверх звона стоял тот самый неумолчный, давящий рёв моторов и скрежет гусениц.

Егор, тяжело хромая, шёл рядом, опираясь на новую, грубо сработанную палку.

— «Пантеры»… — пробормотал он, словно сплевывая слово. — Красивые, сукины дети. Элегантные. И сильные, как сто чертей. Словно не мы их, а они нас к себе в ад звали.

— Мы их остановили, — глухо, больше для себя, сказал Лёня.

— Ценой чего… — Егор махнул рукой назад, в сторону оставшейся в кровавом тумане высоты 71.3.

— Да, — просто согласился Лёня. — Ценой чего.

Но он снова думал не о цене, не о списке потерь, который позже составят в штабе. Он думал о том самом сокровенном ощущении, когда он встал во весь рост против движущейся на него стальной стены. Это не было отчаянием. Не было яростью, как в Артёмовске. Это была холодная, кристально ясная необходимость, выведенная той самой внутренней арифметикой: один окоп, одна связка гранат, несколько секунд твоей вероятной жизни — против танка, который, прорвавшись, смял бы тылы и погубил, возможно, сотни других на переправе. Счёт сходился. И в этой чудовищной бухгалтерии его жизнь была приемлемой платой.

Они дошли до старой, изуродованной деревни в глубоком тылу, где их уже ждали походные кухни и скупые, заученные слова благодарности от замполита. Лёня получил свою миску перловой каши с мясными ошмётками, сел на обломок кирпичной печи и начал есть. Не чувствуя вкуса, не испытывая голода. Просто потому, что нужно было есть. Чтобы завтра, если стальные звери снова пойдут в атаку, у тела были силы снова подняться и швырнуть гранату. Чтобы вести взвод. Чтобы выполнять