Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

стал густым, едким, им невозможно было дышать. Кричать было бессмысленно — собственный голос тонул, не долетая до ушей. Лёня, прижавшись ко дну траншеи, вжимаясь в промёрзшую землю, сжимая до хруста в пальцах свой ППШ, чувствовал, как его внутренности, кости, зубы сотрясаются в унисон с этой вселенской какофонией. Он не молился. Он считал. Считал секунды, мысленно сверяясь с часами, отведёнными на адскую симфонию.

И когда огонь внезапно, как по мановению дирижёрской палочки, перенесли вглубь, на третью линию и дальше, он вскочил первым. Не с криком: «Ура!», от которого давно пересохло горло. Просто выбросился на бруствер, на эту трясущуюся, дымящуюся землю, и побежал вперёд, в сторону ещё пышущих жаром и копотью немецких позиций, лишь резко махнув рукой над головой: за мной!

Рота рванулась за ним, как один организм. Они бежали по лунному пейзажу, созданному за час, спотыкаясь о распоротые трупы, обгоревшие брёвна, воронки с дымящейся на дне водой. Из-за дымовых завес и клубов пара выползали уцелевшие, как чудом, дзоты, хлестали яростные, отрывистые очереди немецких пулемётов. Люди падали, сбитые невидимым ударом, или спотыкались и больше не поднимались. Лёня не оглядывался. Он бежал, стреляя на ходу короткими, прицельными очередями по амбразурам, швыряя гранаты в тёмные провалы траншей, не останавливаясь ни на секунду. Старая рана на плече горела адским, рвущимся наружу огнём, но тело, напитанное чистым, животным адреналином, не слушало боли. Оно было машиной, орудием, направленным на одну цель — вперёд.

Они ворвались в первую траншею. Там царил хаос, пахло гарью, разорванным металлом и смертью. Выжившие немцы были оглушены, контужены, многие не оказывали сопротивления, сидя в ступоре или беспомощно ползая по земле. Лёня, не останавливаясь, не отдавая приказа «брать в плен», лишь махнул рукой дальше: «Вперёд! Ко второй!» Его люди, обдирая шинели о края траншеи, перескакивали через неё, бежали дальше, в сердце обороны.

Вторая линия встретила их организованным, ожесточённым сопротивлением. Тут уцелели больше точек, немцы опомнились, начали контратаковать силами резервных отделений. Завязался ближний, страшный бой в узких, заваленных ходах сообщения. Здесь Лёня действовал с холодной, бешеной, хищной эффективностью. Он не жалел себя — бросался под огонь, чтобы выявить пулемётную точку; первым заскакивал за угол, принимая на себя возможный удар; подползал под свист пуль к амбразуре, чтобы швырнуть внутрь гранату. Но он жалел людей. Когда видел, что его бойцы залегли под шквальным огнём с флангового дзота, он не орал: «Вперёд любой ценой!» Он ползком, цепляясь за трупы и выбоины, выбирался наверх, на открытое, простреливаемое место и оттуда, жестами и криком, перекрывающим грохот, указывал пулемётчикам и расчёту ПТР точное направление для подавления. Когда молодой боец Павел, только вчера прибывший пополнением, замер в нерешительности перед тёмным провалом входа в блиндаж, Лёня не толкнул его в спину. Он сам ворвался внутрь, ослепший на секунду от темноты, готовый ко всему. Блиндаж оказался пуст, лишь на столе дымилась кружка с недопитым эрзац-кофе.

— Видишь? — хрипло, отдышавшись, сказал он, выходя к бледному как полотно Павлу. — Страшнее пустоты тут ничего нет. Но проверять всегда надо. Запомнил? Учись. Быстро.

К полудню ценой невероятных усилий и потерь они прорвали вторую линию. Впереди, за пологим заснеженным полем, темнела третья — последний тактический рубеж перед оперативным простором, где можно будет развернуться. Но тут наступление начало буксовать. Соседние части слева и справа отстали, увязнув в очагах сопротивления. Фланги роты Лёни оголились. Немцы, почувствовав слабину, подтянули резервы и начали яростные, хорошо организованные контратаки при поддержке самоходных орудий «Штуг». Роту прижали к земле, загнали в неглубокие воронки и остатки траншей. Снаряды рвались в двадцати-тридцати метрах, осколки со свистом секли промёрзший воздух и хлёстко впивались в брустверы.

Лёня, укрывшись в воронке от тяжёлого снаряда вместе с перепуганным, но не растерявшимся юным радистом, поймал микрофон.

— «Гранит», «Гранит», я «Молот»! — Его голос был спокоен, но в нём звучала сталь. — Просим артиллерию по квадрату семь-четыре-три. Срочно! Повторяю: срочно! Контратака пехоты при поддержке самоходок. Ситуация критическая. Держимся.

Ответ пришёл не сразу. Секунды растягивались в минуты, минуты — в мучительные часы. Люди гибли. Марков получил осколочное ранение в предплечье, но, перевязав его грязным бинтом, остался на позиции, отстреливаясь одной рукой. Меткий тамбовец Петька был убит снайперской пулей, когда попытался приподняться, чтобы разглядеть цель для своей СВТ. Пуля ударила точно в лоб. Он упал беззвучно, словно уснул.

И тогда, в этот момент предельного отчаяния и холодной ярости, Лёня принял решение. Решение, граничащее с безумием и самоубийством, но вытекавшее из той самой «цепкой» тактики выживания, о которой когда-то говорил комбат Ветров. Он отобрал пять человек — не самых сильных, а самых быстрых, хладнокровных и безрассудно-преданных. Среди них был и тот самый бывший штрафник со шрамом через всё лицо.

— Сейчас наша арта даст залп по их переднему краю, прямо перед нами, — склонившись над картой в воронке, говорил Лёня, его пальцы дрожали не от страха, а от дикого напряжения. — Залп будет коротким, минут пять, не больше. Пока земля ещё дымит, пока они оглушены и не опомнились — мы делаем рывок. Не в лоб, а чуть левее, к той рощице. — Он ткнул грязным ногтем в едва заметную на карте зелёную заливку в двухстах метрах впереди и немного в стороне. — По данным разведки и по карте, там должен быть их передовой командный пункт, не ниже батальонного. Мы врываемся туда, сеем панику, режем связь, по возможности — берём офицеров. Это заставит их дрогнуть, оттянет силы с передовой. Даст нашим хоть полчаса передышки и времени подтянуться.

— А если это чистой воды самоубийство? — хрипло, беззлобно, с каким-то даже уважением спросил штрафник, его глаза были похожи на два уголька.

— Здесь, на этой полосе, любое движение — самоубийство, — ледяным тоном ответил Лёня, глядя ему прямо в глаза. — Но это — самоубийство с расчётом. И с шансом спасти роту. Идёшь?

Штрафник кивнул, просто кивнул. Остальные тоже.

Ровно в тот момент, когда на немецкие позиции перед ними обрушился сокрушительный шквал «катюш» и тяжёлых гаубиц, они, словно призраки, рванули из воронки. Бежали, не пригибаясь, используя клубы дыма, снежную пыль и всеобщий хаос как единственное укрытие. Немцы, укрываясь в блиндажах и щелях от этого ада, пропустили эту маленькую, стремительную, почти невидимую группу. Они ворвались в рощу, в эту чащу обгоревших, поломанных сосен. И там, среди сугробов, действительно оказался КП — несколько капитальных блиндажей под толстым накатом, радиостанция на шасси полуторки, штабной автобус «Опель-Блиц» с опутанными проводами антеннами. Охрана, застигнутая врасплох грохотом артналёта,