Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

То, что произошло дальше, длилось не более трёх-четырёх минут, но по интенсивности было равно часу боя. Это был стремительный, безжалостный, почти беззвучный (относительно грохота вокруг) блицкриг в миниатюре. Гранаты, брошенные в двери блиндажей, короткие очереди в упор, холодные клинки ножей. Лёня лично, с криком, в котором выплеснулась вся накопленная за месяцы ярость, швырнул противотанковую гранату РПГ–43 прямо под колёса штабного автобуса. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки взрыв разорвал машину на части, подбросив обломки и антенны в воздух. Связь, скорее всего, была уничтожена полностью.

Паника, которую они посеяли в этом нервном узле, сработала как электрический разряд. Контратака на позиции роты захлебнулась, замешкалась. Противник, лишившийся управления на этом участке, дрогнул, силы его были брошены не вперёд, а на ликвидацию пожара в собственном тылу. Этого часа хаоса и неразберихи хватило с лихвой. Наша пехота на соседних, отставших, участках смогла продвинуться вперёд, фланги медленно, но верно сомкнулись. К исходу дня 13 января глубокоэшелонированная оборона противника на их участке была проломлена на всю тактическую глубину. 266-я Артёмовская, как стальной таран, рванула в образовавшуюся брешь, превращая тактический прорыв в оперативный.

Дальше были дни и ночи стремительного, изматывающего до потери сознания марша на запад. Освобождались польские сёла и городки. Жители, измождённые, испуганные, но с безумной надеждой в глазах, выбегали на заснеженные улицы со слезами, с кусками чёрного хлеба и солью, с криками: «Пшемысль! Пшемысль!» («Спасибо!»). Немцы откатывались, но отчаянно, с мастерством обречённых, контратаковали на узловых перекрёстках, минировали и взрывали мосты, оставляли смертоносные арьергарды из фанатиков и штрафников. Лёня вёл свою роту, уже заметно поредевшую, но не сломленную морально. Он спал урывками, по 20–30 минут, в кузовах трофейных грузовиков или прямо на снегу, укутавшись шинелью; ел на ходу, холодную тушёнку и хлеб, но не выпускал из рук потёртую карту и не терял жёсткого контроля над подразделением. Он по-прежнему шёл в голове походной колонны или на броне головного танка, принимая на себя первый удар любой засады, первый взрыв любой мины. Но теперь он делал это не в порыве слепой ярости или отчаяния, а с холодным, трезвым расчётом командира: чтобы его люди, идущие за ним, имели эти драгоценные секунды, чтобы залечь, среагировать, отползти, ответить огнём.

Двадцать пятого января 1945 года передовому отряду их полка, в авангарде которого была и рота Лёни, была поставлена задача: взять крупный промышленный узел в Верхней Силезии — город Глейвиц. Немцы превратили его в настоящую крепость. Каждый дом, каждый цех, каждый перекрёсток был укреплён и пристрелян. Бои на подступах были ожесточёнными, кровопролитными, с применением тяжёлой артиллерии с обеих сторон.

Сам штурм начался с севера при поддержке только что подошедшей танковой бригады. Лёня повёл свою роту на очистку одного из гигантских рабочих посёлков-спутников на окраине — лабиринта однотипных кирпичных домов и цехов металлургического комбината. Уличные бои, дом за домом, подъезд за подъездом, цех за цехом. Здесь, среди дымящихся, искореженных каркасов прокатных станов и газгольдеров, Лёня снова увидел то, что ненавидел больше всего — слепое, фанатичное, бессмысленное упорство обречённых. Немецкие солдаты, среди которых было много мальчишек из «гитлерюгенда» и стариков из фольксштурма, дрались с отчаянием загнанных в угол крыс. И гибли сотнями, не оказывая влияния на общий ход боя, лишь увеличивая и без того чудовищные цифры потерь с обеих сторон.

Его рота несла потери. При штурме одного из литейных цехов осколком брошенной из окна гранаты убило молодого лейтенанта, недавнего выпускника Подольского пехотного училища, умного, старательного парня, который только начал привыкать к фронтовой жизни, к своим людям. Лёня, увидев его тело, не сгорбленное от боли, а странно выпрямленное, почти по стойке «смирно», с незакрытыми, удивлёнными глазами, почувствовал не ярость, не жажду мести. Он почувствовал глухую, всепоглощающую, бессильную усталость. Сколько ещё? Когда же наконец кончится эта бесконечная мясорубка? Когда перестанут гибнуть самые лучшие, самые молодые, те, кто должен был жить?

Но остановиться было нельзя. Цепью воли, крепче стали, он заставил себя подняться. Они выбили немцев из посёлка, вышли к самому центру Глейвица. К вечеру 25 января над полуразрушенной, дымящейся от пожаров ратушей взвилось наконец красное знамя. Город, этот ключевой узел обороны, был взят.

В опустевшем, холодном, с выбитыми стёклами цехе, где сейчас разместили временный командный пункт батальона, Лёня получил от старшины сводное донесение о потерях. Цифры, отпечатанные на грязном, помятом листке, плясали перед глазами. Из ста двадцати человек, с которыми он пошёл в наступление ранним утром 12 января, в строю осталось шестьдесят три. Мёртвых, тяжелораненых, пропавших без вести — пятьдесят семь. Чуть меньше половины. Цифры больше не вызывали онемения или шока — они вызывали лишь тяжёлый, знакомый, как собственная тень, груз, который ложился на плечи, на сердце, на душу. Он сел на перевёрнутый ящик из-под снарядов, достал потрёпанную, залитую кровью и грязью красноармейскую книжку, чтобы внести последние отметки. Рука дрогнула, и карандаш выскользнул из замёрзших пальцев.

Егор, с перевязанной после очередного, лёгкого, но кровавого, ранения головой, подошёл, молча поднял карандаш, протянул ему свою потрёпанную алюминиевую фляжку. Лёня машинально открутил крышку, отпил. Внутри был не спирт, а холодный, почти ледяной, сладковатый чай. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть в горло вставший там колючий ком.

— Глейвиц наш, — хрипло, сипло произнёс Егор, глядя куда-то в пустоту за разбитым окном, где уже сгущались зимние сумерки. — До Берлина, Лёнь, считай, рукой подать. Отсюда, поди, верст триста, не больше. Может, и того меньше.

Лёня поднял голову, посмотрел на запад, сквозь разбитое, затянутое инеем окно цеха. Там, за дымом догорающих заводов, за линией тёмного, зимнего леса, уже лежала Германия. Не абстрактный «враг», а конкретная земля, дома, города. Тот самый Берлин. Расстояние, которое когда-то, в блокадной комнате, измерялось в граммах хлеба, в днях жизни матери, в вёрстах от Ленинграда до линии фронта, теперь измерялось в сотнях километров и в количестве оставшихся в строю бойцов его роты. В количестве шагов, которые ещё предстояло сделать.

— Да, — тихо, почти шёпотом, ответил он, и его голос прозвучал устало, но без тени сомнения. — Рукой подать. Только руку эту ещё надо суметь протянуть. И чтобы в ней, в этой руке, кто-то остался… кому в конце пути эту победу пожать.

Он встал, с трудом разгибая затекшую спину, отряхнул с шинели снег и липкую цементную пыль. В левом нагрудном кармане гимнастёрки, прямо у сердца, холодно и твёрдо упёрся солдатский медальон, а в нём — орден Ладоги и истлевшая, выцветшая фотография. Долг перед мёртвыми. А в правом кармане, тоже у сердца, лежал