Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Так продолжалось двое суток. Сорок восемь часов чистого, беспрерывного ада на этом крохотном, промёрзшем, пропитанном кровью и порохом клочке отвоёванной земли. Они не спали, почти не ели — лишь грызли промёрзший хлеб и сосали ледяную воду из фляг. Но плацдарм, этот пятачок, они удержали. Ценой, которую Лёня боялся подсчитывать. Когда на третью, самую долгую, ночь наконец пришло долгожданное подкрепление — свежие, ещё не битые батальоны, техника, понтоны для наведения моста, — их, измученных до потери человеческого облика, наконец стали сменять. Роту Лёни, или то, что от неё уцелело, начали переправлять обратно на восточный, «свой», берег.

Лёня шёл по уже наведённому шаткому понтонному мосту, едва переставляя ноги, которые казались свинцовыми болванками. Он не чувствовал ни облегчения, ни гордости за выполненный долг. Только всепоглощающую пустоту и леденящий, костный холод во всём теле, от которого не спасало даже слабое февральское солнце. На берегу его, как верный пёс, ждал Егор. Тот молча, без слов, сунул ему в закоченевшие пальцы алюминиевую кружку с чем-то дымящимся и пахнущим резко. Лёня отпил — обжигающий, горький, отвратительный на вкус чай, щедро разбавленный трофейным шнапсом. Жидкость обожгла горло, спустилась в желудок и разлилась там скудным, но долгожданным животворящим теплом.

— Жив, старлей, — констатировал Егор, глядя на него своим прищуренным, всевидящим взглядом. — Вид, правда, как у того покойника, что три дня на морозе пролежал. Но дыхание есть. И даже двигается.

— Рота? — единственным словом, хриплым и безжизненным, выдавил из себя Лёня.

— Считаем, — так же коротко ответил Егор, и в его голосе прозвучала непрошибаемая усталость. — Не все ещё переправились. Раненых много. Но… список будет длинный. Очень длинный.

Лёня просто кивнул. Он и сам знал. Он видел своими глазами, как они падали в ледяную воду, как их накрывало разрывами, как затихали в траншее от пули. Он уже мысленно, автоматически, начинал составлять в голове те страшные, казённые, бесконечно повторяющиеся фразы для «похоронок»: «…Ваш сын (муж, отец)… пал смертью храбрых в бою при форсировании реки Одер… похоронен с отданием воинских почестей…»

— Одер-то взяли, — сказал Егор, поворачиваясь и глядя на реку, по которой уже уверенно, гуськом, двигались колонны нашей пехоты, а по свежеуложенным понтонам с рёвом проходили танки и САУ. — Теперь уж точно, Лёнь, — рукой подать. Последняя большая вода позади.

— До Берлина? — Лёня попытался усмехнуться, но получилась лишь болезненная, перекошенная гримаса.

— Ага. Семьдесят километров, говорят умные люди с картами. По прямой. Дорога, можно сказать, прямая.

Лёня поднял голову и посмотрел на запад. Туда, за дымку пожаров, ещё клубящуюся над тем берегом, за линию тёмного зимнего леса. Там лежала уже не абстрактная «вражеская территория». Там лежала Германия. Конкретная, реальная земля, с её дорогами, хуторами, городами. Земля, по которой ему, старшему лейтенанту Глебову, предстояло вести своих уцелевших, израненных, но не сломленных бойцов в последний марш. Самый короткий из всех — и, он чувствовал это каждой клеткой своего измотанного тела, — самый страшный.

Он допил горькую жижу до дна, почувствовал, как внутренняя дрожь понемногу, с неохотой, отпускает его тело.

— Пойдём, Егор, — сказал он, с глухим стоном разгибая закоченевшую, ноющую спину. — Людей собрать. Похоронить по-человечески тех, кого смогли вынести. Оружие собрать, патроны посчитать, раненых отправить. — Он взглянул на небо, на низкие серые облака. — И готовиться. Теперь — точно. До самого конца.

Он взял свой ППШ, ствол которого был покрыт ледяной коркой, и пошёл вдоль берега, по топкой, утоптанной тысячами сапог тропе, к месту сбора уцелевших остатков своей роты. В груди, под промёрзшей гимнастёркой, рядом с холодным солдатским медальоном и истончившимся клочком бумаги, теперь лежала ещё одна, новая, свежая тяжесть — память о плацдарме. Память о тех, кто остался навеки лежать в промёрзшем иле Одера, кто не дошёл даже до этого берега. Но он нёс её. Так же, как нёс память о блокаде, о Миусе, о Карпатах, о всех «Петьках» и безымянных. Он нёс это всё, потому что иного выхода, иного пути для него не существовало. Бремя было его крестом, его долгом, его судьбой.

Только вперёд. Теперь уже без оглядки. До самого Берлина. До конца войны. До того полудня на Невском, который он обещал Кате. И ради которого он должен был выжить сам и вывести из этого последнего ада как можно больше своих солдат.

Глава двадцать четвертая

Лицо у стены

Апрель 1945-го в Силезии не пах. Он вонял. Тяжёлой гарью раскалённого металла, сожжённой резины, пороховой мякоти и сладковато-приторного запаха тления, доносившегося из-под развалин. Воздух был густым, как кисель, почти осязаемым, будто сама земля, истерзанная гусеницами и воронками, задыхалась в предсмертных судорогах предчувствуя последнюю, решающую агонию. Их 266-я Артёмовская, трижды выбитая и трижды восставшая из пепла, пополненная свежей, ещё не обстрелянной кровью, переформированная, но сохранившая свой стальной, выщербленный в сотнях боёв костяк из старых «артёмовских» волков, двигалась на запад по дорогам, загруженным до отказа. Это уже не было стремительным, как молния, броском января. Это было неотвратимое, почти геологическое движение. Медленное, грозное сползание гигантского ледника — фронтов, армий, дивизий, корпусов — к одной-единственной точке на карте Европы.

Берлин.

Слово это уже не гремело в ушах пафосом, как в сводках Информбюро сорок второго. Оно стало будничным, почти техническим термином, как «исходный рубеж» или «северо-западная окраина». Конечная станция. Последняя цель. Координата завершения. Но для Леонида Глебова, теперь уже молодого командира батальона (последнее тяжёлое ранение комбата Ветрова под Одером вывело того из строя надолго, и Лёню поставили «временно исполняющим обязанности», а «временно» на этой войне почти всегда означало «до победного конца»), это слово по-прежнему отзывалось в глубине груди знакомой ледяной пустотой и одновременно тихим, неугасимым, как тлеющий торф, огнём. Огнём долга, который вот-вот должен был быть исполнен.

Они подошли к внешнему, так называемому «Зелёному» оборонительному обводу Берлина в середине апреля. То, что открылось их взглядам, было не просто полосой укреплений. Это был гигантский, чудовищный, многослойный конгломерат из железобетонных дотов с толщиной стен в метр, противотанковых рвов, наполненных мутной, зловонной водой, лабиринтов колючей проволоки и минных полей, баррикад из трамвайных вагонов, булыжника и мешков с песком. Каждый кирпичный дом на подступах был превращён в крепость с заложенными кирпичом окнами и пулемётными гнёздами на чердаках. Город, приговорённый историей, готовился умирать. И в своей агонии, в этом предсмертном оскале, он был безумно, иррационально страшен.

Перед началом генерального штурма их вывели на исходные позиции