Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

это громко, на всю внезапно стихшую улицу. И тут случилось то, чего Лёня не ожидал и к чему был не готов. Его бойцы, эти замёрзшие, измождённые, видавшие все круги ада мужчины, эти «старые волки» и «салажата», вдруг начали… кричать. Не скандировать «ура», не выкрикивать «победа». Они просто кричали. Кричали горлом, рвали голосовые связки, кричали от нахлынувшего, неконтролируемого чувства, которое не имело названия — это была дикая смесь адского облегчения, невероятной, накопленной за годы усталости, острой, режущей боли за всех погибших и какой-то щемящей, непонятной, почти детской радости. Они обнимались, хлопали друг друга по спинам и плечам, некоторые, седые уже мужики, плакали навзрыд, не стесняясь слёз, потому что плакать теперь было можно. Кто-то бог знает откуда достал трофейный, помятый аккордеон и заиграл, сбиваясь и фальшивя, знакомую, родную до боли мелодию «Катюши», и к нему тут же подхватили другие, сиплыми, сорванными голосами.

Лёня стоял в самом центре этого стихийного, хаотичного, первобытного ликования и не мог присоединиться. Он чувствовал себя сторонним наблюдателем, чужим на этом пиру победителей. Он выполнил свою работу. Привёл их сюда живыми, насколько это было в его человеческих силах. Донёс свой долг, свой крест, до самых стен этого здания. А теперь… теперь он был пуст. Как опустошённый артсклад. Как выстрелянная гильза.

Егор тронул его за локоть, и это прикосновение вернуло его в реальность.

— Лёнь. Идём.

— Куда? — автоматически спросил Лёня.

— Туда. — Егор кивнул в сторону Рейхстага, из-за которого теперь валил особенно густой чёрный дым. — Не внутрь, не лезть в эту толчею. Просто… посмотреть. Чтобы глазами увидеть. Чтобы самому себе наконец поверить.

Лёня молча кивнул. Они пошли по улице короткими перебежками для собственной безопасности, минуя ещё дымящиеся груды развалин, подбитые, догорающие «фердинанды» и «пантеры», молчаливые, покорные группы пленных, над которыми уже стоял не дым, а тишина. Бойцы, увидев своего комбата, замолкали на миг, вытягивались, отдавая честь — уже не боевую, а победную. Он отвечал машинально, его взгляд был устремлён вперёд.

Они вышли на широкую, изрытую, как оспинами, воронками от тяжёлых снарядов площадь перед Рейхстагом — площадь, носившую когда-то имя кайзера Вильгельма. Здесь было полно наших солдат — грязных, закопчённых, усталых, но сияющих. И вот тут Лёня увидел то, что врезалось в память на всю оставшуюся жизнь ярче любого сна. Солдаты не только обнимались, кричали и пели. Они стреляли. Стреляли в воздух. Из всего, что было под рукой и ещё могло стрелять: из пистолетов ТТ и «вальтеров», из автоматов ППШ и «шмайссеров», из карабинов, трофейных винтовок Mauser–98k. Это был стихийный, не санкционированный никем, победный салют. Грохот сотен, тысяч выстрелов сливался в сплошной, ликующий, безумный треск, эхом отдававшийся от стен огромного, поверженного здания. Свинцовый дождь, который 1418 дней лился на них сверху, принося смерть, теперь летел в небо — в знак того, что больше не по кому и не по чему стрелять.

И уже после, когда этот безумный, прекрасный салют начал понемногу стихать, иссякая вместе с патронами, появились угли, куски кирпича, штыки, ножи. Солдаты, поднимаясь по грудам обломков, начали выводить на стенах Рейхстага, испещрённых пулями и осколками, как страницы дневника сумасшедшего, свои надписи: «Дошли, мать их!», «Мы из Сталинграда!», «За маму!», «За Ленинград!», «Здесь был Вася из Куйбышева», «До Берлина доползли!». Это был не вандализм. Это был последний, немой, выстраданный доклад. Доклад тем, кто не дошёл. Доклад истории, которую они только что переписали своей кровью. Каждый штрих, каждая корявая, дрожащая буква кричали на все времена: «Мы здесь были. Мы победили. Мы — дошли».

Лёня стоял и смотрел. И в этот самый момент, под этот немой хор победных граффити, что-то огромное и мёрзлое, сковавшее его сердце с того мартовского дня на Васильевском, дало первую, глубокую трещину. Он не выстрелил в воздух. Не бросился писать на стене. Он просто глубоко, до боли в ещё дымящихся лёгких, вдохнул. Вдохнул воздух, пахнущий гарью, порохом, смертью, разложением и… свободой. Горькой, страшной, оплаченной миллионами жизней, но — свободой!

2 мая 1945 года

Капитуляция берлинского гарнизона. Стрельба в городе наконец стихла окончательно. Наступила непривычная, оглушительная, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом моторов наших грузовиков, приглушёнными голосами и… птицами. Птицы, ошалевшие от тишины, вернулись в Берлин. Их щебет, такой желанный и нелепый среди руин, был самым верным признаком того, что кошмар закончился.

Лёня получил письменный приказ: батальону в полном составе, со всеми наличными силами и техникой, прибыть на построение в парк Тиргартен для участия в торжественном митинге по случаю Победы. Они строились на огромной, изрытой некогда окопами и воронками, но теперь прибранной лужайке перед колоннадой. Солдаты как могли старались придать себе «парадный» вид: натирали до блеска сапоги обрывками шинелей, пришивали оторванные пуговицы, пытались выправить помятые, прожжённые гимнастёрки, чистили оружие. У многих на груди уже красовались новые, только что полученные, ещё пахнущие краской медали «За отвагу».

Перед строем встал не Лёня, а сам полковник — командир их полка, старый, седеющий, весь изрезанный шрамами вояка, прошедший всю войну. Его лицо было картой сражений, но глаза в этот день горели непривычно мягким, усталым, но светлым огнём.

— Бойцы и командиры прославленной 266-й Артёмовской стрелковой дивизии! — Его голос, привыкший перекрывать грохот «катюш», гремел в тишине парка, разносясь далеко вокруг. — Товарищи! Поздравляю вас с полной и окончательной Победой!

Ровный, мощный, закалённый строй вздрогнул всем телом, но стоял смирно, лишь сотни глаз загорелись тем же немым, ликующим огнём.

— За спиной у каждого из вас — долгий, страшный, героический путь. От стен непокорённых Ленинграда и Москвы, до стен этого, поверженного Берлина! Вы выстояли в ледяной блокаде, прорвались через кровавую Любань, не отступили ни на шаг под Москвой, форсировали великие реки — Днепр, Вислу, Одер! Вы брали Артёмовск и Глейвиц! И вы пришли сюда, в самое логово фашистского зверя, и сломали ему хребет! Вы — солдаты-победители! Солдаты Великой Отечественной войны!

Полковник сделал паузу, обводя строй своим орлиным взглядом, будто стараясь запомнить, впитать в себя каждое лицо в этом строю — и седое, и юное.

— От имени Военного Совета армии, от командования дивизии и полка и от себя лично как старого солдата я благодарю вас. Благодарю за вашу железную стойкость. За несгибаемое мужество. За беспримерное, почти сверхчеловеческое терпение. За каждый отбитый у врага окоп, за каждый взятый с боем рубеж, за каждый шаг вперёд, который приближал этот наш общий день! Вы выполнили свой священный долг перед Родиной. Честь вам и слава, воины-артёмовцы! Вечная память павшим товарищам!

Полковник,