Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

прижал к себе так крепко, как только могли сжать его руки, привыкшие держать винтовку, бросать гранату, тащить раненых товарищей из-под огня. Он вжал лицо в её волосы, в этот знакомый, ни с чем не сравнимый, сводящий с ума запах — лекарств, дешёвого хозяйственного мыла, ленинградской пыли и чего-то неуловимо своего, Катиного, того самого, что он запомнил в госпитале под Сандомиром. Он чувствовал, как её худенькие, почти детские, плечи вздрагивают под его ладонями от беззвучных, надрывных, исступлённых рыданий, как её пальцы, тонкие и холодные, впиваются ему в спину, цепляясь за толстую ткань гимнастёрки, будто боясь, что его сейчас унесёт ветром, унесёт назад, на войну, с которой он только что вернулся.

Они стояли так посреди моста, не обращая ни малейшего внимания на прохожих, на понимающие улыбки пожилых женщин, на снятые фуражки других фронтовиков, на заинтересованные взгляды ленинградок, самих прошедших через ад. Они стояли, слившись в одно целое, страха, коротких писем-треугольников, немой надежды и чёрного отчаяния выплакивались, выкрикивались, выходили наружу в этом долгом, безмолвном, всепоглощающем объятии. Это был не поцелуй. Это было возвращение. Возвращение друг к другу как к единственному твёрдому берегу после долгого, смертельно опасного плавания по кровавому, бурному морю войны.

— Лёнечка… — наконец выдохнула она, уткнувшись лицом в его грудь, в холодный, давящий металл орденов. Не «Леонид», не «старший лейтенант». А «Лёнечка». Так, наверное, звали его только мать в самом раннем детстве да отец. И в этом уменьшительном, домашнем, до слёз родном имени было столько накопленного доверия, столько выстраданной близости и обретённого наконец права на нежность, что у него самого в горле встал огромный, колючий ком, мешающий дышать. — Живой… Бог мой, живой…

— Катя… Катюша… Солнышко моё… — Его собственный голос прозвучал хрипло, с непривычными, срывающимися нотами. — Я здесь. Я пришёл. Я же тебе обещал. Обещал на Невском, в полдень…

Он гладил её по волосам, по тонкой, хрупкой спине, чувствуя под ситцевой тканью резко очерченные кости рёбер, плеч, лопаток — хрупкость выжившего, но не сломленного создания. Такую же хрупкость и такую же прочность, как у него самого.

— Я знала… — всхлипывала она, её слова были мокрыми от слёз и прерывистыми от спазмов. — Я только вчера вечером вернулась… Эшелон задержали под Псковом… Я сразу, с утра, стала собираться… И прямо сюда, к двенадцати, как договорились… Боялась опоздать… Боялась, что ты уйдёшь…

Они простояли так, может, минуту, может, десять. Время потеряло всякий смысл, распалось на бесконечное «до» и бесконечно счастливое «после». Когда первые, самые горькие и радостные, рыдания её поутихли, сменившись тихими всхлипываниями, она чуть отстранилась, но не выпустила его рук. Её лицо было размытым от слёз, распухшим, красным, некрасивым, в самом обывательском смысле, и самым прекрасным на свете в его глазах. Потому что это было её лицо. Живое. Здесь. С ним.

— Ты… весь? — спросила она шёпотом, водя ладонью по его щеке, виску, касаясь шрама над бровью, полученного под Миусом, как бы заново ощупывая его, проверяя, цел ли он, не призрак ли. — Ничего… не забыл по дороге?

— Весь. — Он улыбнулся, и это была первая за долгие, долгие годы настоящая, неискажённая внутренней болью, яростью или холодным расчётом улыбка. Улыбка просто человека. — Немного потрёпанный, поцарапанный, но в полной рабочей комплектации. А ты?

— И я живая, — просто, без всякого пафоса, сказала она, и в этом слове был весь её характер, вся её история.

Потом она наклонилась, подняла свой забытый саквояж. Он молча взял его у неё из рук. Вес был почти неощутимым.

— Пойдём? — спросил он, глядя ей в глаза, в эти серые, бесконечно дорогие глубины.

— Пойдём, — кивнула она, и в её глазах наконец промелькнул проблеск той самой, обещанной когда-то в госпитале, нежной улыбки.

Они не пошли по шумному, яркому Невскому, где их могли остановить, начать расспрашивать, поздравлять. Она взяла его под руку, крепко прижавшись к нему плечом, и повела вниз, по набережной Фонтанки, в сторону Летнего сада. Здесь, под сенью старых, уцелевших лип, было тише, прохладнее и как-то по-домашнему уютнее. Они шли молча, не нуждаясь в словах. Их шаги, наконец-то синхронизировались — его твёрдый, размеренный шаг бывшего солдата и её лёгкая, быстрая поступь. Они прошли мимо дома, где когда-то жил Пушкин, мимо заделанных досками витрин, мимо детей, пускающих кораблики в мутной воде канала, и неспешно вышли к широкому, величавому разливу Невы.

Над Невой, отражаясь в её тёмной, тяжёлой воде, медленно и величественно плыли разорванные облака. Где-то вдали, на стрелке Васильевского острова, ритмично, как пульс, били сваи — начинали строить заново то, что было разрушено. Звук этот, стук дерева о дерево, был музыкой мирного времени, музыкой будущего.

Война отгремела, отдышала своё и ушла, оставив после себя руины, безымянные могилы, шрамы на земле и в душах. И этих двоих на холодном гранитном парапете — комбата с орденами и медсестру в ситцевом платье, которые нашли друг друга в кромешном аду, уцелели и теперь, держась за руки так крепко, будто боялись отпустить навсегда, смотрели не в прошлое, не на зарево ушедших пожарищ. Они смотрели вперёд. В то самое, выстраданное, оплаченное самой высокой ценой, будущее, которое теперь наконец безраздельно принадлежало им. Только им. И в этом молчаливом взгляде, в этой тихой, спокойной близости была вся Победа. Не та, что в сводках и на знамёнах, а та, что в возможности просто стоять рядом и знать, что завтра будет день и послезавтра будет день, и не надо будет больше никого убивать, никого терять, никуда спешить. Только жить и рожать будущее поколение ленинградцев.

Огромное небо

И рыжий восход,

Краюшечка хлеба,

Слепой поворот.

В печи догорает

Известный роман,

Душа покидает

Блокадный капкан…

В парадной на лестнице

Слышно шаги,

Идут не спеша

За душой сапоги…

И вот снова слышит

Душа этот ритм,

Где метроном

О налете твердит.

Последняя запись

В тетради вчера:

«Не удалось

Мне дождаться тебя.

Под окнами замер

Последний трамвай,

Но город живет,

И ты не умирай!

Последний роман,

Где война или мир,

В буржуйку с утра

Тяжело как горит…

Топить больше нечем,

Нет хлеба совсем…

И больше недели

Вообще я