Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

Он улыбается и машет рукой: да ладно, проехали.

Стволы деревьев обуглены, трава выжжена. Пустой лес, глаз не радует.

– Свои плюсы, – басит комвзвола. – Зато клещей нет.

Клещей действительно нет, зато есть цепкие и дерзкие штурма. Обитают эти эльфы в «блинчиках». Каждое утро – забег по пересечёнке километра на три-четыре. Целыми сутками до автоматизма оттачивается каждое движение: перебежал, залёг, вскочил, побежал, упал, перекатился, отполз, вскочил, перебежал, упал, перекатился – и так до выматывания, до мыла на загривке, пока не закрепится мышечная память. А ещё стрельбы, рукопашка, метание ножей, топоров, сапёрных лопаток. Минирование и разминирование. Рэмбо. Универсальные солдаты, только у этих кавалергардов век недолог – и они это знают. Хотя есть и везунчики.

Командир взвода – невысокий крепыш, дышащий силой. Смуглый, что-то восточное в лице, половецкое, дерзко-упрямое. Наверное, из кумыков или ногайцев. Зовут Акиф, позывной Икс, старший сержант, четыре ранения, в совершенстве знание пяти языков. Хотя, включая русский и матерный, семь.

– Пять языков и взводным в штурмах? – переспрашиваю у Дмитрия. – Да ему место как минимум в «Вымпеле».

Тот тупит взгляд и старательно изображает временную потерю слуха.

– Никуда не хочу, – вставляет свои пять копеек Икс. – Вот закончится эта лабуда, и уеду к себе в Кизляр. Но сначала всех нациков вычистим под корень – нет ничего хуже отложенных дел, а эту работу нашим детям оставлять нельзя.

– Как здесь оказался?

– За братом пошёл. Он только отслужил, не успел даже девку приголубить, а тут мобилизация. Ну, как можно оставаться: младший на фронте, а я в тылу? Вот и отправился следом. Сначала рядовым был, потом взводным назначили.

– Ждем приказа о присвоении ему младшего лейтенанта, – прорезался слух у командира, и он тихо добавляет: – Давно ждём. У меня и командир роты с рядовых начинал. Тоже долго ждали, зато теперь старлей.

– Слушай, у тебя, как у «вагнеров». Там тоже штурма себе самых достойных в командиры выбирали.

– Так надёжнее. Перед ними не поюлишь, хвост не занесёшь, как перед начальством…

Комвзвода Акиф, позывной – Икс

Икс сбрасывает бушлат, и я замечаю шрамы на руке: один, второй, третий…

– А что это? – тычу пальцем на бледно-розовое пятно на поверхности кисти, будто кожа стёсана.

– Это? – переспрашивает Икс. – Да это так, чепуха. В рукопашке ножом резанули и сняли шкурку. Теперь вот новая нарастает…

Рукопашная – это не уличная драка. Здесь всё всерьёз. Это звериная свалка: оскал, кровь из разорванного рта, рычание, вой, стоны, хрип, с хэканьем удары, входящие в плоть ножи, раскалывающие черепа и ключицы удары сапёрных лопаток…

Я на миг закрыл глаза и представил его в этой схватке. Жуть.

– Это у него не первая рукопашная и не последняя. У штурмов так часто. – Майор смотрит на меня серьёзно. Даже слишком серьёзно с долей снисходительности: ну, что этот «пиджак» понять может?

– Я знаю, Дмитрий, что такое рукопашная.

Взгляд его смягчается: он верит, что я знаю.

Мы прощаемся с Иксом, и я обещаю вернуться. Хотя бы для того, чтобы просто поговорить по душам, а не кавалерийским наскоком.

Главное, чтобы он вернулся – через трое суток они «уходят на задачу». Задача – это либо штурм, либо разведка за линией фронта со взятием «языка». Три года возвращался, вернётся и на этот раз.

6

Между прочим, командир отряда майор Дмитрий Леонов тоже бегло изъясняется, читает и пишет на английском, может говорить и читать на арабском, ну и, конечно, сносно размовлятыся похлеще щирого западенца.

У него даже «буханка» исписана арабской вязью. Наверняка он кое-что слышал о моей Сирии как штрих-пунктир в биографии, поэтому намекает на прочтение, но я уворачиваюсь: какой прочесть! И знал-то всего с дюжину слов, да и те давно забыл.

Кстати, нецензурщина в его устах редка, как, впрочем, за целый день не слышал бранного слова от его обезбашенных штурмов. Может, потому, что с улыбкой и доверительно сообщил им, словно великую тайну доверил, что мой изысканный слух коробит мат, на котором изъясняются товарищи военные, а у штурмов наверняка хватает словарного запаса для выражения эмоций.

За годы войны я нечасто встречал самодуров среди офицеров – были, конечно, дураки, да без них в России никуда. А вот интеллектуалы – совсем не редкость. В 103-й бригаде замкомбрига по бою подполковник Марков[100] – кандидат технических наук и умница. Его подчиненный, старший прапорщик (позабыл фамилию), пишет диссертацию, а в жизни просто Левша: из любого хлама может отремонтировать любую механику.

В оскольских лесах под Изюмом встретили комбата-рэбовца[101], а по совместительству – доктора наук. Он и по виду, и по манере вести беседу – интеллигент подлинный, с глубинной внутренней культурой, а не поделка «школы лидеров».

Тот же Филин – полковник Федотов Виктор Васильевич, эрудит и поэт, эдакий Денис Давыдов по манерам и делам бесшабашным.

Но они не в чести у начальства – дураки и подлецы почему-то оказались в почёте…

Какие-то горестные мысли нахлобучили забубённую головушку, совсем не ко времени и не к месту.

Для майора в диковину какие-то имена и произведения – другое поколение, другое читают и другие песни слушают, но это не важно. Главное – они искренние, совестливые и не виноваты в том, что расхлёбываются за страшные ошибки своих отцов, за то, что это мы позволили уничтожить с нашего молчаливого согласия Державу. Испугались, растерялись, накрыло всеобщее оглупление или отравление напористыми и слащавыми речами подлецов. А уж говорить они умели! У нас вообще историческая прививка веры в хорошего царя здесь и сейчас, а потом костерить начинаем его и волосы рвать на себе, каясь в глупости, доверчивости и покорности.

Позволили совершиться страшному преступлению не только перед детьми и внуками, перед потомками, но и перед миром. Не забыть, как в начале двухтысячных на конференции в Дели старый и мудрый сикх сказал, что мы уничтожили не просто свою страну – мы уничтожили веру людей всего мира в справедливость, потому что в масштабах цивилизации мы создали государство справедливости и мира.

Но вернёмся в лес. На обгоревших стволах – агитки. Подсуетился комиссар и не столько для воспитания невоспитуемых, сколько для начальственных глаз. Я рассмеялся, представив, как замполит – огромный тбилисский армянин с глазами цвета спелого чернослива, истово бьёт поклоны и басит: «Спаси и сохрани от