Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— Невозможно, — сказал Галевский. — Это только укрепило бы подозрительность немцев. Во время эпидемии тифа, когда врачи хотели, чтобы они умерли, Кива сделал врачей ответственными за их жизни.　

— Но мы идем на большой риск, позволяя им остаться в живых.　

Вопрос обсуждался еще некоторое время и все пришли к заключению, что убить их также невозможно, как и подкупить. Наконец, Курлянд нашел решение. Джело навел его на эту мысль, спросив, нельзя ли, по крайней мере, запугать их.　

— Есть два вида доносчиков, — сказал он, — профессионалы и любители. — Как лагерный историк, Курлянд изучил все сложности системы. — Доносительство в Треблинке организовано очень хорошо, т. е. полностью по немецким правилам. Есть три профессионала: Хацкель, Влау и Куба Якубович. Первый — идиот, второй — чудовище, а третий — печальный случай. То, как он стал доносчиком, во многом показывает силу людей, подобных Киве.　

До того как он заболел, Куба был выдающимся человеком. Бывший студент-медик, он проводил ночи, помогая и успокаивая других. Днем он работал, и его били, ночью он заботился о больных. Мне рассказал его историю доктор Рыбак. Она будет　темой для размышления тем, кто думает, что имеет право судить других. Однажды Куба тоже заболел, и его взяли в лазарет. Он оказался прикованным к койке, неспособным двигаться, полностью во власти своих убийц. Неизбежное произошло. Однажды утром Кива наклонился над ним с улыбкой и ласково спросил: «Ты, кажется, болен?». Вот тогда-то Куба и сломался — он расплакался. Но знаете, что сделал Кива? Он погладил его руку и сказал с притворством: «Ну, ну, не плачь. Мы о тебе позаботимся. Ты поправишься и скоро выйдешь отсюда». Потом он ушел. Бедный Куба сам не понимал, что с ним происходит. На следующий день Кива вернулся с пакетом апельсинов, еще через день с куском колбасы. Через неделю Куба был вылечен и начал свою карьеру доносчика.　

Этих троих никто не может тронуть. Однако они так хорошо известны, что им никто не доверяет. Куда бы они ни подошли, разговоры прекращаются. Те, к кому они обращаются, отворачиваются. Так даже лучше. Их появление означает то же, что появление немца или украинца. И это не они собирают информацию, а маленькая кучка «любителей», которых купили за кусок хлеба и которые воображают, что имеют за свою шпионскую работу защиту Кивы. Но Кива их и не знает, поэтому именно от них нам следует избавиться.　

— Существует опасность, что их непосредственный начальник что-нибудь заметит?　

— Нет, если все будет сделано достаточно аккуратно. Они могут подумать, что это новая эпидемия самоубийств.　

Комитет обсудил эту идею и одобрил предложение повесить определенное число доносчиков так, чтобы это выглядело как самоубийство. При этом было оговорено, что приговор может быть объявлен только после тщательного расследования. Адольфу было поручено выбрать из своих боевых групп людей для исполнения приговора.　

Продолжая свой доклад, Джело предложил, во-вторых, чтобы они не открывали никому ничего из своих планов, даже тем, кто должен был принимать участие в операции. Все согласились, кроме Галевского.　

— Случай, который произошел сегодня, доказывает, что люди начинают оказывать сопротивление. Впервые за время существования Треблинки заключенные сознательно отказались повиноваться. Такой факт имеет для нас и положительное и отрицательное значение. С одной стороны, это вызывает надежду, что все последуют за нами, с другой, если это будет повторяться, немцы усилят жестокость. Предоставленные самим себе, люди могут сделать все, что угодно. Но если мы посоветуем им быть терпеливыми, посоветуем им ждать кое-чего, мы значительно снизим риск отчаянных поступков. Что бы мы ни делали, давайте не забывать, что восстание будет делом не кучки　людей, а большинства. Все, кто уйдут отсюда, унесут одну и ту же информацию, но шансы выжить в лесах настолько малы что это будет божьей милостью, если, в конце концов хоть один останется в живых.　

Джело не понимал этого коллективного масштаба движения. Он был евреем, но он был и солдатом. И возражения Галевского, представлявшего массу узников как неконтролируемую взрывную силу, заставило его заколебаться.　

— Но введя многих в курс дела, мы значительно увеличим возможность неудач, подобных той, что произошла с доктором Хоронжицким. И если мы назначим дату восстания, мы потом не сможем отложить ее, потому что взрывная сила, о которой вы говорите, может обрушиться на нас.　

— Возможно, — ответил Галевский, не совсем убежденный. Победила точка зрения Галевского.　

Джело неоспоримо был военным руководителем восстания. Но такое восстание не могло быть делом одного человека или группы людей. Комитет организовывал его, направлял, разрабатывал детали. Но в жизнь его претворили заключенные. Восстание, также как и уничтожение, было коллективным действием. Поднимались все, потому что в этом был смысл выполнения великой задачи. Каждый в отдельности знал, что у него мало шансов выжить, но он также был уверен, что, по крайней мере, хоть один «избранный» останется в живых и расскажет обо всем.　

Случай с Иосифом Раппопортом прекрасно иллюстрирует это состояние умов. Раппопорту, сильному, хорошо сложенному, с простодушным покрытым шрамами лицом, было двадцать лет, когда его привезли в Треблинку. Однажды он работал на сортировочной площадке, когда пришел немец и вызвал десять добровольцев для небольшой работы на час. Он вызвался и его забрали в Лагерь Номер Два. Больше уже в Лагерь Номер Один он не вернулся. Каждый день огромные двери бункеров газовых камер распахивались у него перед глазами, открывая груды мертвых тел, так плотно прижатых друг к другу, что казалось смерть, сплавила их вместе. Лагерь был окружен песчаной насыпью, которая заслоняла собой все вокруг. Его мир был ограничен трупами внизу и небом наверху. Трупы и небо, небо и трупы, и избиения, и бег с тяжелой страшной ношей, и голод, и смерть.　

Однажды в зимний день, привлеченная запахом трупов, в середине двора опустился ворон. Все часовые одновременно открыли огонь, заставляя трупы подпрыгивать под градом пуль. Удивленная птица пыталась улететь прочь. Огонь усилился, пока пуля, наконец, не попала в нее. Для узников это происшествие имело символическое значение, они говорили друг другу: «Если даже птица не может улететь из лагеря, как это сможем мы?»

Странная интуиция всегда говорила Раппопорту, что он уйдет из Треблинки живым, но при виде этой птицы его надежда угасла. В ту ночь он видел сон: он был во дворе среди трупов, когда мощный звук прорезал воздух, заставив всех замереть. Евреи и немцы остались на своих местах, неподвижные как статуи. Звук стал еще сильнее, и в небе появился огромный самолет, зависнув над самым