Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

В Новорадомски он прибыл утром. Он решил остановиться в этом городке по дороге в Варшаву, потому что здесь жил один из его двоюродных братьев. Городок жил в мирном отрешении. Кузен просил его никому не говорить о Треблинке.　

— Но ты веришь мне, или нет? — спросил его Шокен.　

— Конечно, я верю тебе, но какой смысл пугать остальных?　

— Лучше позволить им умереть?　

— Не умереть, надеяться. Надежда — это все, что у них осталось.　

— А если умереть, как подобает мужчинам?　

— Если тебе суждено умереть, какая разница, умрешь ты как мужчина, как еврей или как овца?　

Беседа в таком духе продолжалась несколько часов. Потом Шокен вышел на улицу и начал собирать толпу. Через пятнадцать минут прибыла еврейская полиция и забрала его в тюрьму. Оттуда его привели в Еврейский Совет. Президент Совета обвинил его в преднамеренном распространении паники, чтобы скупить золото и драгоценности по низким ценам. Шокен улыбнулся и ничего не сказал. Когда его снова повели в тюрьму, он бежал.　

Он добрался до Варшавы в самом начале января. Здесь его слушали иногда враждебно, иногда безразлично, но все же ему разрешали говорить.　

Самый печальный случай произошел, когда он в очередной раз рассказывал о Треблинке. Один из слушателей внезапно вскочил и набросился на него с криком: «Свинья, ты смеешь утверждать, что моя жена, такая молодая и красивая, мертва. Ты лжец, ты пришел сюда, чтобы мучить нас». Жену этого человека забрали в Треблинку месяц назад. Он отказывался признать ее смерть и даже говорил людям, что она ему пишет.　

Шокену было трудно успокоить его, и он ушел с чувством стыда. С этого дня в нем поселилось сомнение, которое привело его на грань отчаяния. И тогда он решил, что единственная возможная битва была та, о которой говорил Галевский в Треблинке: битва после смерти. Он уже подумывал о новом аресте и отправке в Треблинку, чтобы снова увидеть Галевского, когда однажды вечером три молодых человека подошли к нему на улице и втолкнули его под виадук. Двое из них, кажется, были студентами, и у обоих были горящие глаза. Третий был гигант с беспокойным небритым лицом. Они долго расспрашивали его о Треблинке, и Шокен внезапно осознал, что они не только хорошо осведомлены о том, что там происходит, но что им также известно каждое слово, которое он произнес с момента своего прихода в город. Так он вошел в контакт с еврейской организацией Сопротивления в Варшаве, которая в течение некоторого времени контролировала гетто. Через несколько дней она повела его в бой, отчаянный и безнадежный.　

Когда допрос был окончен, один из студентов, который был командиром, спросил Шокена, хочет ли тот сражаться вместе с ними. Шокен согласился, и они взяли его с собой.　

В Варшаве из четырехсот тысяч евреев, собранных там к июлю 1942 года, осталось только 80 тысяч. Облавы почти прекратились. Организаторы Сопротивления понимали, что окончательная ликвидация гетто неизбежна, и сейчас оставалась одна проблема — узнать, когда она состоится. План был исключительно оборонительным. Было решено превратить каждый дом в крепость и заставить немцев заплатить высокую цену за каждого еврея, когда начнется последняя облава. Защитники не имели ни малейших шансов остаться в живых.　

Для защитников Варшавы, также как и Белостока, победа была не более возможной, чем отступление. Хуже того, их борьба могла навеки остаться неизвестной и даже могла не служить чести еврейского народа. Существуют душераздирающие свидетельства того, как бойцы в гетто чувствовали себя перед последней битвой. Вот последнее письмо Мордехая Танненбаума, написанное сестре в страну Израиля в ночь накануне последней облавы. Это письмо, ушедшее из Белостока за несколько часов до начала восстания, чудом добралось до Палестины:　

«Узнает ли кто-нибудь когда-нибудь историю нашей героической борьбы? Мы все исчезнем без следа. Нет больше Иссака, нет Зивы, нет Фромки, нет никого из наших старых товарищей… Люди смотрят на меня с мольбой и стыдом. Кажется, что они говорят: “Еще нет. Может быть, в следующий раз”. Как люди хотят жить!.. Но теперь это на самом деле конец. Завтра начинается большая облава. Если бы я считал это необходимым, мы бы могли увидеться опять. Цена этому — мое достоинство. Но я не хочу. Не нужно. И ты не будешь плакать, правда? Это ничему не поможет. Теперь я это знаю».

Они не скрывали от Шокена, что им предстоит умереть, так как не было никакой альтернативы.　

— Наша единственная свобода — это свобода выбора между двумя способами умирать, но и она, может быть ни к чему, — сказал ему один из лидеров Сопротивления. — Мы похожи на защитников Мосады, которые в этой крепости на краю света пожертвовали собой до конца, когда сопротивление Риму было уже потоплено в крови, когда Храм уже был в руинах, когда Иудея уже перестала существовать. Зачем бороться, когда все уже потеряно? За честь Израиля? Но уничтожение уже началось, и они не могли знать, что мы переживем изгнание. Для примера? Но это была битва без свидетелей, и история бы никогда не узнала об этом, если бы Иосиф Флавий не решил написать потом «Иудейскую войну». За веру? Возможно, но скорее из веры. Они не рассуждали, они не заботились о значении своей битвы. Они сражались и умирали, вот и все.　

— Сколько было таких сражений, о которых мы не знаем, о которых никогда не узнаем? Может быть, потому что в течение всей нашей истории мы, евреи, вынуждены были бороться без надежды, даже без отчаяния, только с верой в Б-га и в Израиль, и наш народ выживал. Сегодня мы можем говорить, что наш народ умирает, и что поэтому наша борьба совершенно бесполезна и наша ненависть напрасна. Но кто знает, не поднимется ли из этого пепла наш народ еще более сильным, чем раньше?　

Шокен, которого поместили в передовой дом, ждал дня битвы с особым напряжением. Гетто было окружено, больше никто из него не выходил. Молчание смерти висело над улицами, которые несколько месяцев назад были полны жизни. На рассвете и в сумерках проходили колонны рабочих, людей, уже приговоренных, живых теней. Целые здания стояли пустыми, но воспоминания, точные и холодные воспоминания, говорили живым о мертвых, врывались к ним в разгар их ежедневного существования. Накрытый стол говорил о том, что семью забрали как раз, когда она собиралась садиться есть, разорванная перегородка — о том, что потайное место было обнаружено, неубранная кровать — о том, что смерть пришла во время сна.　

Первая атака началась