Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

перед рассветом. Это было девятнадцатого января. Охрана — украинцы, литовцы, латыши, белорусы шли впереди, потом польская полиция и, наконец, специальные отряды СС. Они продвигались без страха, занимая середину дороги. Еврейский командир разрешил им пройти линию защитников, не открывая огня. Ружейный огонь взорвался сразу же отовсюду, и те, кто были смертельно ранены, и те, кто были насмерть напуганы, падали одинаково. Из всех домов раздавался невероятный шум. Вторая атака началась сразу после полудня. Дом Шокена держался три часа. Потом оглушенные громовым огнем танков, полевой артиллерии и поспешно брошенных подкреплений, евреи были окружены огнеметчиками.　

Когда борьба за каждый шаг, за каждый этаж подошла к концу, командир дал приказ отступать. У защитников не было альтернативы, только прыгать из окон. Раненый Шокен прыгнул первым с криком: «Живи Израиль!». Он был без оружия и не хотел попадать в руки немцев живым. Но когда он увидел, что земля приближается, последним рефлексом сдвинул ноги и закрыл руками лицо. Придя в себя, первое, что он увидел, было кольцо окруживших его автоматчиков. Не двигаясь, он взвесил свои шансы. Можно было перепрыгнуть несколько метров, отделявших его от ближайшего врага, схватить его оружие, стрелять и пытаться бежать. Шансы на успех были минимальными, все зависело от быстроты его прыжка.　

Но когда Шокен встал на ноги, то понял, что проиграл, что он никогда больше не сможет прыгнуть, что ему суждено умереть. Его правая нога была сломана.　

Потом из глубины охватившего его отчаяния возникла мысль: попасть в Треблинку, найти Галевского и сказать ему, что борьба все-таки возможна и что единственная победа может прийти только со дна пропасти.　

С помощью других депортируемых, Шокену удалось попасть на Умшлагплац, где их ожидал эшелон в Треблинку. Всю ночь он боролся с бредом и смертью. Эшелон загружали очень быстро и, к счастью, вагон не был полон. Шокен мог лечь. Боль в ноге немного утихла, но пуля, которую он получил в грудь в ходе утреннего сражения, причиняла ему большие страдания. Он чувствовал близость своей смерти, и дорога казалась ему вечной. Холод и лихорадка трясли его долгим ознобом, который к утру перешел в постоянную дрожь. Он несколько раз терял сознание, но так сильно было его желание продержаться до Треблинки, что каждый раз он приходил в себя. Все его существо напряглось в одном стремлении: снова увидеть Галевского.　

Эшелон останавливался несколько раз, пока не вошел в лагерь. Двери вагонов распахнулись и начали раздаваться приказы и крики. Те, кто мог ходить, вышли первыми, затем появились «голубые», чтобы забрать багаж и раненых.　

— Полегче, друзья, я ранен, — сказал Шокен двум евреям, которые наклонились над ним. — Абсолютно необходимо, чтобы я увидел Галевского.　

Они удивленно взглянули на него.　

— Я был здесь раньше. Я бежал и теперь…　

— В этом эшелоне было много раненых и «госпиталь» был переполнен. «Голубые» положили Шокена в стороне и попросили Курлянда попытаться взять его последним, чтобы у них было время найти Галевского.　

Шокен закрыл глаза, чтобы сберечь оставшиеся силы.

— Шокен? — протянул Галевский, не веря.　

Не давая ему времени на сомнения, Шокен продолжал:　

— Вы ничего не можете сделать для меня. Я умираю. Но это неважно, потому что я нашел вас.　

И он рассказал свою историю. 　

— Вот почему я хотел увидеть вас. Вы должны что-то сделать. Что-то такое, что будет как символ, который войдет в историю. Есть много героев, столько же, сколько трусов, но все они находят конец в Треблинке. Что нам нужно, это победа, победа мертвых.　

Голос Шокена становился все слабее и слабее, и Галевский вынужден был наклониться, чтобы слышать, что он говорит.　

— Из одной ненависти и жажды мщения еще ничего не получится. Не смерть в отчаянной битве нужна нам. Даже убить немцев не так важно. Что нам нужно, это победа и свидетели, чтобы рассказать о ней, свидетели, Шломо, свидетели победы евреев над СС. Прощай, Шломо, до встречи в земле Израиля.　

Галевскому не нужно было наклоняться, чтобы увидеть, что Шокен мертв. И как эхо последних слов его друга, губы его сами начали читать кадиш: «Исгадал веискадаш…» — «Да возвеличится, да освятится…» Но это было больше чем молитва, это была клятва, которую давал Галевский, клятва бороться до победы, как Шокен боролся до смерти.　

Вдруг он вздрогнул, услышав, как Лялька позвал его:　

— Что у нас здесь, Галевский?　

— Ничего, господин унтерштурмфюрер — мертвый еврей!

Глава XIX

В тот же вечер Галевский собрал Комитет. Один факт обеспокоил его. Узники, узнавшие, что произошло в Варшаве, взволновались и отказались тащить двух своих раненых товарищей в «госпиталь».　

Галевский начал с того, что представил собравшимся Джело. Разительный контраст был между этим уверенным в себе человеком, находившимся в прекрасной физической форме, которого забота Адольфа избавила от стремительного падения на дно пропасти, и другими членами Комитета. Те выглядели истощенными, больными, с темной нечистой кожей — последствиями недолеченных болезней, глаза их разучились смотреть прямо. Они так привыкли видеть и других узников такими же, что им стало казаться, будто они были такими всегда, и что если не все люди, то уж, по крайней мере, все евреи, только так и выглядят. Джело, в его военной форме, армейских сапогах, загорелый и чисто выбритый, выглядел среди них как существо из другого мира. Когда узники увидели его, они поверили, что восстание обязательно состоится.　

Джело говорил:　

— Я не знаю, много ли вам даст моя помощь, но я знаю одно — я обязан вам своей жизнью. Я также знаю, что вы спасли меня не без причины. Я надеюсь, что буду достоин доверия, которое вы мне оказали. Вот план, который я предлагаю. Единственное слабое место в нем — это проблема оружия. Реальным решением может быть попытка достать его из лагерного арсенала. Мы поговорим о возможности такого предприятия после того, как я представлю вам свой план.　

Четкие фразы, ровный голос — это говорил командир. Все почувствовали это и были довольны.　

— Операция будет происходить в три фазы: подготовка, выполнение и отход. Я лично придаю важнейшее значение первой фазе. Если у нас есть какие-то шансы на успех, они будут зависеть от того, что произойдет в этот период. Мы должны извлечь преимущество из фактора полной внезапности. Не должно быть никакой утечки информации. Мы должны сделать все, что можем, чтобы усыпить бдительность немцев. Наши встречи могут показаться подозрительными и привлечь внимание доносчиков. Первое, что мы должны решить, это что делать с доносчиками. Их нужно