Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Это газовые камеры. Немцы загоняют в них евреев, закрывают двери и включают моторы. Через полчаса все умирают, отравленные окисью углерода. Не пытайтесь понять, это невозможно. Шестьсот тысяч евреев уже умерли так. Мы здесь для того, чтобы помогать немцам. Не пытайтесь понять и этого. Здесь нас около тысячи. Мы можем дать вам точные цифры, если вас это интересует.　

Джело слушал ошеломленный. «Как это возможно?» — повторял он снова и снова, прерывая каждое утверждение Адольфа.　

— Вот так же спросят потом и люди, если мы не сумеем выбраться отсюда.　

— Я не представляю, как можно выбраться отсюда, если то, что вы рассказали — правда.　

Адольф помедлил секунду и, внезапно изменив тон, твердо глядя на Джело, сказал:　

— Это наше дело, и как раз поэтому я и выбрал вас.　

После короткого колебания Джело, думая, что он понял, пробормотал:　

— Побег?　

— Нет.　

— Русские?　

— Ни то, ни другое. По нашей последней информации фронт более чем за тысячу километров от нас, а кое-где немцы еще вообще наступают.　

Адольф помедлил, чтобы создать эффект.　

— Восстание.

— Понял, — медленно сказал Джело, окидывая лагерь опытным взглядом. Адольф следил за его взглядом и отвечал на вопросы Джело еще до того, как он успевал их сформулировать, с самого начала бессознательно принимая положение подчиненного, докладывающего своему командиру.　

— Да, четыре ряда колючей проволоки плюс наблюдательные посты каждые двести метров, снабженные прожекторами и тяжелыми пулеметами, плюс один охранник на каждые пять узников. Первый настоящий лес, который может представить для нас хоть какую-то серьезную защиту от немцев, не менее восьми километров отсюда. Наконец, вся округа напичкана частями, которые вмешаются при малейшей тревоге.　

— Это все? — спросил Джело с легкой иронической нотой в голосе.　

— Нет, кроме того, — продолжал невозмутимо Адольф, — даже один узник из десяти не знает, как пользоваться винтовкой… Но это не имеет значения, — закончил он бесстрастным тоном, — поскольку винтовок у нас все равно нет.　

Доклад понравился Джело, он показывал, что Адольф знал то, о чем он говорит и не строил свои планы на мечтах.　

— А что же есть в нашу пользу?　

— То, что немцы думают о нас. Они приняли предосторожности, как будто охраняют суперменов, но в их глазах мы не больше, чем толпа недочеловеков, неспособных на малейший смелый акт.　

— Понял — это элемент внезапности.　

— Точно, мой капитан, кучка евреев против завоевателей мира. Мы принимаем тактику, которую они используют против нас и которая так хорошо работает на них. Это кажется невероятным, но мы не хотели поверить в реальность уничтожения, пока не стало слишком поздно. Для них наше восстание будет такой же неожиданностью, как было для нас — наше уничтожение.　

— Мы говорили: «Немцы? Цивилизованный народ? Приходите!» Они скажут: «Евреи? Эти недочеловеки? Да вы что?» Так они говорят всегда.　

В эту ночь в бараке у них был долгий разговор о том, что можно было сделать. Потом у них выработалась привычка встречаться каждый вечер, и из этих встреч постепенно стали проступать очертания восстания. У Джело был настоящий военный талант. Адольф обеспечивал его всей необходимой информацией, привлекал его внимание к определенным точкам и придирчиво анализировал его проекты, поскольку он лучше знал реальные условия Треблинки.　

Восстание нашло своего военного лидера. Адольф решил просить Галевского назначить его на должность капо для большей безопасности.　

— Ты веришь, что восстание еще возможно? — спросил Галевский.

— Почему я не должен верить в это? — спросил в свою очередь Адольф. Галевский не хотел открывать причины своих сомнений.　

— Как насчет оружия? — спросил он.　

— Мы нашли способ достать кое-что.　

Галевский так далеко ушел от идеи восстания, что Адольф с трудом заставил его выслушать свой план.　

Это было дерзко, но все же давало какой-то шанс. Одежду и обувь для эсэсовцев делали хоф-юден. Сапожников и портных, у которых были здесь свои мастерские, держали только для этой работы. Это были превосходные мастера, и они добились некоторого доверия со стороны немцев; те обращались с ними довольно мягко, и иногда, когда они бывали особенно довольны их работой, приносили им сигареты и алкоголь. Некоторые эсэсовцы заказывали даже одежду и обувь для своих жен и детей. Эго приводило к тому, что они болтали с мастерами о своих семьях, о войне, о своей стране, о городах, где они родились и о маленьких домиках, которые они мечтали купить, когда «все это» будет кончено. В портновских и сапожных мастерских Исполнители уничтожения превращались в милых клиентов. Время от времени они доходили даже до того, что жалели бедных евреев, и однажды один из них как-то вздохнул: «Что же делать? Это война». Мастерские стали нейтральной территорией, подобно раздевалке, где спортивные противники могут встретиться в середине матча и обменяться впечатлениями об игре. Тут даже Лялька снисходил до доверия. Однажды, например, он объяснил, что для него Гитлер — это все равно что бог, и если бы фюрер приказал ему убить своих родителей, он бы сделал это не задумываясь. Короче, в эти моменты эсэсовцы становились похожи на любого человека, беседующего со своим портным или парикмахером. Заставляя их снимать китель, сапоги или брюки, поднять руки, согнуть колени и поворачиваться лицом к зеркалу во весь рост, мастера приобрели даже некоторую власть над эсэсовцами и могли сами назначать им примерки.　

Именно на этом пункте строился весь план Джело, который Адольф представлял Галевскому.　

— В день восстания портные и сапожники назначат примерки немцам каждые пятнадцать минут, начав за час до момента восстания. Если восстание будет запланировано на три часа, начиная с двух, немцы будут приходить на примерки каждые пятнадцать минут по одному в каждую из двух мастерских. Два немца в два часа, плюс два в 2.15, плюс два в 2.30, плюс два в 2.45, плюс два в 3.00, другими словами — десять немцев.　

Галевский, казалось не понимал.　

— И что вы собираетесь делать с этими десятью немцами? Теперь была очередь Адольфа не понимать.　

— Что мы будем делать с ними? — спросил он с досадой. — Что мы будем делать с ними? Ну, конечно, убьем их!　

Лицо Галевского отразило целую гамму разных мыслей и чувств, пока он медленно осознал, что предлагал Адольф. Это было так невероятно, что он не мог не пошутить.　

— Нам давно следовало пригласить их всех. За несколько лег мы могли бы скромненько, по очереди пригласить всю немецкую армию и выиграли бы войну. Маленький Давид, убивающий большого Голиафа.　

Определенная печать юмора была одним из наиболее удивительных аспектов жизни в Треблинке. Знаменитый еврейский юмор, смесь возвышенной сказки и мягкой иронии над