Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Когда Лялька вернулся, он задал двум молодым людям несколько вопросов, а затем кивнул украинским охранникам. Молодые люди спокойно сели на скамейку на краю рва, взялись за руки и ждали. На лицах двух украинцев была смесь непонимания и скептицизма, когда они приставили дула своих винтовок к их затылкам. Они, казалось, говорили: «Эти евреи, они не похожи на других людей».　

Когда Курлянд вечером в бараке рассказал Комитету эту историю, все были потрясены этой печатью неумолимой судьбы. Для каждого из них восстание означало возможность свободы. Не всем удастся достигнуть леса, но каждый человек знал, что у него есть шанс. Теперь вдруг они узнали, что жизнь в лесу была еще более невыносима, чем в лагере, где принимая все во внимание, еще были какие-то шансы выжить, по крайней мере, до тех пор, пока эсэсовцы нуждались в евреях и пока человек подходил для тяжелой работы. Конечно, необходимо было уйти, чтобы потом выступить свидетелями против немцев, но если история молодых людей оказывалась верной, правда о Треблинке и так уже была известна за пределами лагеря. Однажды кто-нибудь расскажет о ней, и тогда можно будет начать раскопки.　

Это был период, когда эпидемия стала спадать. До апреля было еще несколько случаев заболевания, но они были крайне редкими. Все это время Адольф был почти полностью занят борьбой против тифа. Он не знал, что происходит в Комитете, и думал, что Галевский не говорит ему ничего о восстании, потому что ожидает, чтобы немцы ослабили свою бдительность. Однажды он пришел рассказать ему о новом завербованном, который мог стать прекрасным военным советником. Его имя было Джело Блох и его только что привезли.　

— Ты веришь, что восстание еще возможно? — спросил его Галевский. Адольф, который день ото дня жил борьбой заключенных против эпидемии, не был знаком с сомнениями, терзавшими членов Комитета после смерти доктора Хоронжицкого. Менее образованный, более простой и агрессивный, чем Галевский, он не задавал себе вопросов. Для него восстание было своего рода естественной необходимостью. Оно явилось ему однажды как открытие, и с тех пор он жил им, чтобы однажды умереть за него. Неудача в первой попытке не повлияла на него так, как на других членов Комитета. Когда членам Комитета с их вдохновенной склонностью к мечтаниям, пообещали оружие, им казалось, что они уже получили его, а мысленно обладая им, они видели себя уже применяющими его. Адольф же был не «мечтателем из гетто», он был человеком действия и, более того, военным человеком. Этот образ мышления, с одной стороны, лишал его абстрактных рассуждений, с другой, защищал его от внезапных разочарований, которыми страдали другие члены Комитета.　

Когда разразилась эпидемия, он рассматривал ее как первое препятствие, которое нужно преодолеть перед подготовкой к новой попытке. Он из опыта знал, что в бою расчет нужно вести на число людей, способных держать оружие на поле битвы, что едва выздоравливающие и слабые люди — это не бойцы. Больные люди, неспособные сражаться, в лесу стали бы легкой добычей тех, кто погнался бы за евреями. После того, как эпидемия прекратилась, Адольф снова посвятил себя восстанию.　

Он был на платформе, когда прибыл эшелон, в котором привезли Джело. По озадаченным, испуганным взглядам депортированных, Адольф понял, что эшелон пришел из другой страны. Один человек сразу же привлек его внимание: высокий, очень худой, жилистый, с длинной шеей, тонкими губами и напряженными, твердыми, очень глубокими зелеными глазами.　

Адольф подошел к нему и прошептал: «Скажите, что вы плотник». Он знал, что во время селекций немцы сейчас были особенно заинтересованы в усилении строительной команды, тогда как сапожники и портные, которых уже набрали, не имели больше шансов. Это была важная деталь его работы, которой он придавал особое значение, с тех пор как Галевский назначил его ответственным за отбор людей. Он старался делать так, чтобы немцы сами отбирали тех, кто нужен был ему для боевых групп.　

Джело посмотрел на него, собираясь что-то сказать в ответ, но промолчал. Его взгляд, задержавшись на долю секунды на глазах Адольфа, переместился, прежде чем Адольф мог что-то добавить.　

Испытания по выявлению способностей не применялись с тех пор, как «персонал» Треблинки стабилизировался. Эсэсовцы сами выбирали нескольких мастеровых и искусных рабочих из каждого эшелона. Когда немцы спросили его о профессии, Джело сказал, что он плотник.　

Адольф увидел его снова после обеда. Джело, казалось, еще не понял, где он находится. Одна щека у него была порезана, но лицо сохраняло ту же бесстрастность, что и утром.　

— Вы служили в армии? — спросил его Адольф.　

— Я капитан регулярной армии, — ответил он несколько официально. И добавил, как бы представляясь:　

— Капитан Блох из чехословацкой армии.　

Адольф удивлялся, как могли эти приезжающие люди быть настолько невежественными, чтобы не знать, что такое Треблинка. Польские евреи уже знали, но те, кто прибывали из других стран, имели рассеянный вид, манеры и понятия цивилизованных людей из мирного времени.　

— Капо Фридман из Треблинки, — ответил он. И через секунду: — Капо — это еврей, который бьет других евреев, а Треблинка — это лагерь, где евреев убивают.　

Джело слегка побледнел.　

У Адольфа было правило сразу открывать вновь прибывающим правду о Треблинке. Он делал это сухо и тут же начинал говорить о восстании. Он заметил, что, поступая таким образом, он давал возможность своему собеседнику не доходить до дна пропасти, как пришлось дойти им самим. Он сразу же давал ему надежду, за которую можно было ухватиться, стимул, который не давал опускаться. Это было очень важно, потому что таким способом узнику не нужно было преодолевать комплекс неполноценности по отношению к немцам или комплекс вины по отношению к себе. И если даже привезенный сюда с семьей человек знал, что его выбрали для участия в восстании, и давал согласие, это значило, что он сделал это не для того, чтобы выжить самому, пожертвовав семьей, а для того, чтобы бороться. С самого начала немцы становились врагами, а не хозяевами. Узник сразу же принимал идею восстания как необходимость, и никакого поворота назад потом уже не должно было быть.　

— Вы прибыли сюда вместе с семьей?　

— Нет, я один.　

— В таком случае проще объяснить. Вам говорили, что Треблинка — транзитный лагерь и вас забирают колонизировать Восток. Правда совсем другая. Видите те бетонные строения вон там?