Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— Кантор или ребе, все равно одно говно.　

«Начальник дерьма» получил инструкцию впускать одновременно только пятерых заключенных и заставлять их уходить через три минуты. Чтобы заставить их повиноваться, он должен был применять кнут или записывать их номера. От него не требовалось никакой другой работы, и узники, которые входили в уборную, должны были приветствовать его. На каждой вечерней перекличке Лялька обычно спрашивал его:　

— Ребе, как дерьмо?　

— Очень хорошо, воняет, — должен был отвечать он, неизменно давая повод к общему веселью эсэсовцев.　

Он был богатым купцом из Лодзи, человеком уже немолодым, полным достоинства. У него было круглое лицо и почти детские голубые глаза. Он был одним из тех людей, в которых с первого взгляда видна доброта. Он прибыл в Треблинку со своей семьей.

Глава XVII

После смерти Хоронжицкого и восьми голд-юден Галевский сильно изменился. Независимо от того, что говорили ему друзья, он чувствовал ответственность за эти смерти и за неудачу.　

— И снова я не могу поверить, что у меня хватит смелости запретить побеги, — сказал он однажды Курлянду. — Я боюсь, что борьба выше моих сил.　

Затем он добавил: «Примите командование. Вы можете стать тем лидером, который нам сейчас нужен».　

Но Курлянд тоже не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы принять на себя такую ответственность.　

Это было в середине января, во время последней и наиболее ужасной вспышки тифа. Стояли сильные холода, и покрывающая все белая пелена снега придавала еще большую нереальность этому миру, который все глубже и глубже погружался в безумие.　

Комитет собрался, чтобы изучить положение. Сделанное сообщение свидетельствовало о беспомощности: три четверти людей Адольфа были больны, дисциплина в лагере поддерживалась еще строже, чем всегда, доносчики стали вездесущими, а проблема оружия была, судя по всему, нерешаемой.　

В этот день Галевский пытался сложить с себя полномочия.　

— Я боролся, пока у меня были силы. Я начинал в то время, когда лагерь был хаосом мертвых людей, бездной теней, когда каждый день убивали половину заключенных, когда по утрам мы говорили друг другу: «Может быть, увидимся вечером». Я отказался бежать. Я остался, потому что таинственная сила сказала мне: «Твой долг быть здесь», и я поверил, что могу что-то сделать.　

Другие члены Комитета слушали его, не двигаясь. За этими словами они видели своего командира, покидающего поле битвы, той битвы, для которой он их сам собрал. В их позиции не было ни враждебности, ни согласия. Галевский почувствовал холодность.

— Это не вы выбрали меня командиром. Это я назначил вас своими помощниками. У вас нет прав надо мной. Без меня не было бы Комитета.　

Он повернулся к хоф-юден.　

— Медали будет раздавать История, — вдруг сказал Монек. — Наша задача в том, чтобы выиграть сражение.　

— Но тогда примите на себя командование, — возразил Галевский. Наступило долгое молчание.　

Монек был честолюбивым молодым человеком, чьи привилегии в отношениях с Лялькой внушали многим подозрение. Не то, чтобы его подозревали в доносительстве, но боялись, что он может поставить свои личные интересы выше общественных. Например, он, не колеблясь, ударил заключенного, когда Лялька сказал: «Скажи-ка мне, маленький Монек, ты не думаешь, что вон тот лодырничает?» Потом Монек объяснил свои действия: «Если бы я не дал ему пару плетей, Лялька дал бы ему двадцать пять вечером после переклички». Объяснение было довольно логичным, половина была убеждена и ничего больше по этому поводу не говорила. Но все же доверять ему командование Комитетом было серьезным шагом и многие колебались. Но его присутствие в Комитете было необходимым, поскольку как капо хоф-юден он контролировал стратегические точки лагеря.　

Зальцберг прервал молчание, до того, как Монек мог дать согласие.　

— Мы знаем, сколь многим мы вам обязаны, но мы просим вас еще несколько дней подумать, прежде чем принять решение.　

И снова Галевский отказался.　

Заседание Комитета закончилось на компромиссе, который не затрагивал будущего, не решал ни одной проблемы. Было ясно, что восстание откладывается. Усталость, которую ощущал Галевский, чувство безнадежности, бесполезности любой попытки в той или иной степени ощущалось каждым членом Комитета. Это были усталые, потерпевшие поражение люди, которые слишком долго жили мыслью о смерти. Кроме смерти, все остальное казалось пустыми спорами. Эшелоны, которые становились все более редкими, приходили уже из отдаленных стран, из Чехословакии, Германии, Болгарии, Греции. Было похоже, что Исполнители, приближаясь к концу своей задачи, начинали скрести дно сосуда Европы. Что могла значить честь еврейского народа, когда скоро вообще не будет евреев, когда чудо выживания скоро закончится? Над лагерем и за ним день за днем шел снег, и вся округа исчезла под этим белым, девственным ковром, который, казалось, хотел спрятать последние следы ужасных злодеяний. Огромная, холодная, снежная ночь мира собиралась проглотить их всех. Снег никогда не растает, весна никогда не придет снова. Под этими сугробами будет погребен весь мир. Так зачем бороться? Почему не разрешить спокойно унести себя на это огромное кладбище, которое служит братской могилой всего еврейского народа?　

Одно событие через несколько дней после собрания Комитета должно было усилить это впечатление.　

Однажды утром, вскоре после начала работы, ко входу в лагерь подошла молодая пара. Просьба, с которой они обратились, показалась украинским часовым настолько странной, что вначале они не хотели их впускать. Молодой человек настаивал, чтобы их разрешили войти и обратиться к немцам. Думая, что перед ним сумасшедший или какой-нибудь смутьян, начальник караула, боясь наказания, не мог принять решения. В конце концов когда молодая пара легла прямо в снег посередине дороги, после часа колебаний, он решил послать за Кивой. Кива был так же изумлен, как и украинцы, и, будучи в сильном затруднении, стал их упрашивать идти туда, откуда они пришли, уверяя, что невозможно выполнить их просьбу. Но решимость молодых людей оказалась сильнее Кивы. Тогда он впустил их и повел в «госпиталь». Но он не мог казнить их, не доложив вначале Ляльке, который был в это время по делам службы в Варшаве и собирался вернуться только к вечеру.　

Свидетель, который сообщил нам об этом случае, не помнил имен молодых мужчины и женщины, но он знал, что они были женаты. Он вспоминал, что тогда рассказал мужчина. Они пришли из небольшого еврейского местечка в окрестностях Белостока. Из полутора тысяч жителей местечка больше тысячи были евреями. В начале немецкой оккупации никто не беспокоился, и если бы не обязанность носить желтую звезду на груди и